Драться мы начали сразу. Точнее, начал я – один удар и из-за угла выходит Владимир Елисеевич, ректор. Загоняет нас в свой кабинет, звонит отцам. Пол часа ожидания – и вот они оба тут. Сидят и краснеют за своих сыновей.
— Виктор Сергеевич, — обращается ректор к папочке Полонского, — вам что-то известно о споре?
— О каком? — спрашивает тот, бросая недовольный взгляд на меня. Его голос звучит жестко. Так, будто он чувствует свою неоспоримую правоту.
Усмехаюсь в ответ. Сегодня очередной день, когда он получит порцию новостей о поведении своего сыночка, с последствиями которых придется разбираться явно не Яну.
Владимир Елисеевич поправляет сползающие очки и принимается объяснять:
— Насколько мне известно, ваш сын поспорил со своим другом на девушку. На девушку Руслана. Сегодня об этом гудит весь университет.
Молчу, смотрю в стол, но чувствую, как в меня впивается взгляд отца. Интересно, он сейчас злится или гордится? Хотя второе от него мне еще не доводилось получать.
— Слухи. — коротко отвечает отец Полонского.
— Руслан, — обращается ко мне ректор, — а ты что на это скажешь?
Откидываюсь на спинку стула, почувствовав дикий прилив уверенности. Правда на моей стороне и даже если меня сегодня отчислят, я все равно ее озвучу.
— Не слухи. — говорю, глядя в глаза Яну.
И пользуясь тем, что в кабинете на несколько секунд повисает звенящая тишина, принимаюсь выкладывать подробности. Все – начинаю с Инги и заканчиваю Русалкой. Раз уж мы собрались здесь для того, чтобы выяснить истину, нет смысла обходиться полумерами.
По ходу моего рассказа, глаза Владимира Елисеевича изумленно округляются до такой степени, что еще чуть-чуть, и воткнутся в толстые стекла очков. Отец Полонского то и дело хмурится и сжимает кулаки. На своего я так и не смотрю. Мне кажется, что он, столь заботящийся о моем образовании и будущей работоспособности, явно не придет в восторг от того, что месяц учебы я потратил не на лекции и семинары, а на защиту своей девушки.
— Ян, а ты что можешь сказать? — спрашивает Владимир Елисеевич.
Полонский ехидно ухмыляется, но молчит. Понимаю, против правды не попрешь. Никаких аргументов в собственную защиту у него нет, особенно если учесть, что сдал его тот же человек, который в создании этого спора принимал непосредственное участие.
— Ян. — произносит Виктор Сергеевич, с угрозой глядя на сына. — Это все правда?
— Да. — отвечает он, пожимая плечами. Его голос звучит так, будто обсуждаем мы не спор на самую прекрасную девушку в мире, а приготовлении глазуньи на завтрак.
Его отец делает то, чего не ожидал никто – отпускает любимому сыночке такую затрещину, что тот даже пошатывается, а звук удара эхом разносится по кабинету.
Смешок рядом вызывает во мне еще большее удивление. Поворачиваюсь к отцу – сидит в той же позе, что и я, и улыбается, глядя на картину, которая развернулась напротив.
— Виктор Сергеевич, я бы вас попросил сына воспитывать за пределами моего кабинета! — говорит ректор, удивленный произошедшим.
— Простите, Владимир Елисеевич. — опустив взгляд произносит Полонский-старший. — Не удержался.
— Вашему сыну и так сегодня досталось за его поведение. — весело говорит мой отец, намекая на рассеченную бровь Яна.
Мне кажется, или он доволен происходящим? Почему он вообще не пытается испепелить меня взглядом и не посылает флюиды, говорящие, что я позор семьи? Это, если честно, удивляет меня куда больше, чем поступок отца Яна.
— Это уже не первая их драка. — добавляет ректор, вспомнив, что не так давно мы с Полонским уже сидели в этом кабинете.
— И не последняя. — с улыбкой говорит отец. — Если так и дальше пойдет, эти двое будут тут частыми гостями.
— А ты, я смотрю, поддерживаешь это? — вспыхивает Виктор Сергеевич.
— А мы давно на ты перешли? — спрашивает отец, напустив в голос такую угрозу, что я на миг даже почувствовал, что нахожусь в его кабинете и веду молчаливую беседу со шкурой волка на стене.
Полонский-старший приподнимает брови. Он явно не привык, что кто-то относится к нему с таким же неуважением, как и он сам к остальным. Но мой отец не из робких и стеснительных. И сейчас что-то мне подсказывает, что в молодости он сам ни один нос разбил.