— Дима хочет познакомить меня с родителями. — говорит Юля и я от неожиданности роняю любимую помаду на пол.
Ничего не могу ей ответить, потому что в горле пересохло, а глаза готовятся покинуть мое лицо и сбежать от удивления. Как быстро эти двое перестали “не торопиться”! Месяца не прошло, а на горизонте у них уже замаячило нечто очень серьезное, потому что кого попало с родителями не знакомят.
— Я так боюсь этого, что готова отказаться. — продолжает она. — Хотя понимаю, что это глупо.
— Естественно, — соглашаюсь с ней и с сожалением поднимаю помаду, которой теперь никогда больше не буду пользоваться, — Не будь трусишкой.
— А если бы Жданов тебя захотел с родителями познакомить, ты бы не испугалась?
Снова роняю тюбик на пол, но уже от наглости этой голубоглазой брюнетки. Она что, забыла, что фальшивые пары не приглашают друг друга на знакомство с мамами, папами и другими членами семьи?
— Я бы не испугалась, — отвечаю ей, выбрасывая помаду мусорное ведро, — потому что это никогда не произойдет.
— Почему ты так думаешь?
— Юль, потому что мы с ним не встречаемся, если ты вдруг забыла. — огрызаюсь и закатываю глаза.
Начинаю чувствовать, как по телу ползет раздражение. Почему вообще она перевела тему на Жданова? Обсуждали бы дальше Ветрова и я не отвлекалась бы на учащенное биение сердца, которое готовится уже вырваться из грудной клетки, убежать к Руслану и дать этому Чертенышу оплеуху за то, что посмел влюбить меня в себя без какой либо надежды на взаимность.
— Помню, — кивает она, протягивая мне бутерброд, — но помимо памяти у меня еще и глаза есть.
— И что они видят? — интересуюсь, нервно пережевывая хлеб с холодным сыром.
— Что ты ему тоже нравишься. — с улыбкой отвечает Юля, сверкая своими голубыми глазами.
— Бред.
Отворачиваюсь и делаю вид, что что-то усиленно ищу в своей косметичке. Если бы я ему нравилась по-настоящему, он бы не бросался в меня своими “нет” и не позволял бы Алине вмешиваться в наши, пусть и фальшивые, отношения. Но он делает это, как бы ни старался изображать из себя моего идеального парня.
— Покровская, а давай завтра в больницу сходим? — предлагает Юля.
Я разворачиваюсь и обеспокоенно смотрю на нее. Заболела? Выглядит вполне здоровой. Да, кожа бледная, но она у нее всегда такая, если не разбавить эту белизну румянами, которыми Юлька не пользуется. Надо подарить ей и проследить, чтобы они не пылились на полке в тумбе, где она хранит единственную тушь.
— Ты плохо себя чувствуешь?
— Нет. — Евсеева пожимает плечами.
— Тогда зачем нам в больницу?
Оглядываю ее еще раз, но снова убеждаюсь, что на больную она не похожа – дышит, моргает, улыбается.
— Свожу тебя к окулисту и психотерапевту. — фыркает Юля. — Может, они помогут разглядеть, как ты нравишься Жданову.
Делаю вдох и не позволяю глазам закатиться слишком глубоко, иначе окулист и правда понадобится. Хочется треснуть как минимум стол, но вместо это просто сажусь рядом с Евсеевой и грустно смотрю на нее.
— Да не нравлюсь я ему, Юль. Ну или нравлюсь, но не настолько сильно, чтобы он хотел со мной чего-то настоящего.
— Это он тебе сказал? — недоверчиво спрашивает она.
— Да. — киваю. — Тогда, перед знакомством с бабушкой. Помнишь, я рассказывала?
— Помню, — говорит Евсеева, недоверчиво прищурив глаза, — но не верю, что он это серьезно. Со стороны видно, что его слова – ложь.
Мне очень хочется, чтобы слова Юльки были правдой. Но я не позволяю себе в них верить – если сделаю это, то при столкновении с реальностью разобьюсь на миллиарды осколков. И когда буду собирать себя заново, парочку точно не смогу найти.
— Давай не будем об этом. Нам уже вообще-то пора, иначе опоздаем.
Закрываю тему и с сожалением смотрю на лежащую на кровати папку с чертежами. Жаль, что у Жданова с Ветром пары сегодня начинаются раньше, чем у нас – они не заедут и придется нам с Юлькой тащить их на своих хрупких плечах.
Ну вот! Даже в мыслях об учебе присутствует Руслан. Это вообще закончится когда-то?!