— Не смей говорить об этом! Не верь этому!
— Сдается мне, что ты придаешь большое значение слишком многому. Если бы ты, на самом деле, хотела вернуть его назад… разве ты не смогла бы просто пожелать об этом?
— Нет, я не могу, я не могу!
— Остановись! — сказал он, и кусочки облака, которые начали было отлетать в сторону, заколебались в нерешительности, словно вздымающаяся на ветру осенняя паутина, и разом осели, образуя ее законченный облик. — Вот так-то лучше. Бога ради, не делай этого. Что происходит с тобой?
— Я устала, Петр, и я хочу уйти. Пожалуйста, сделай так, чтобы мой отец отпустил меня…
— Но куда же ты пойдешь?
Она медленно покачала головой, выражая явное страдание.
— Вернешься назад в эту пещеру? — спросил он.
— Просто… уйду. Уйду туда, где люди не будут заставлять меня быть чем-то, подобным их желаниям! Петр, останови их… пожалуйста, останови их.
Он почувствовал эту муку, как удар, нацеленный прямо в него, и задумался над этим. Он припомнил глиняную чашку и ощутил даже смятение в своем сердце, которое начало биться, словно хотело вырваться сквозь ребра, но не подал вида, и, глядя ей прямо в глаза, сказал как можно спокойней:
— Что же это происходит, Вешка? Ты не хочешь, на самом деле, никуда уходить, ты определенно не хочешь причинять мне никакого вреда…
— Ты не знаешь меня! Замолчи! Замолчи!
— Я ведь не какой-то неудачник, ты знаешь это. И я непременно выставлю себя против Кави Черневога.
— Пожалуйста!
Странное чувство охватило его, будто он, как и прежде, коротал время за разговором с дамой на глазах у ее собственного родителя, зная при этом, что жизнь ее была поставлена на карту. Но он призвал на помощь весь свой такт и свое обаяние, чтобы улыбаться ей, в тот момент когда он изо всех сил желал, чтобы Кави Черневог испытал в полной мере все то зло, которое он причинил ей.
— Здесь нет ничего, что могло бы быть выше твоего понимания. Ты должна только поверить в это, не так ли? Саша говорит, что именно так это и происходит. Этот парень мог обмануть тебя лишь один раз, а теперь ты знаешь все гораздо лучше, ведь ты уже не такая молодая, как была тогда, ты больше не глупенькая девочка, и если ты не хочешь, чтобы люди навязывали тебе свою волю, Вешка, то, ради Бога, не надо говорить о том, что для этого ты должна бежать туда, где он может вновь прибрать тебя к рукам, когда ты окажешься одна.
— Отпусти меня!
— Но ведь ты не глупенькая, девочка, не делай этого. Ивешка!
Его не покидало сильное леденящее душу ощущение, что было что-то еще, наблюдавшее за ним, пока он так резко разговаривал с ней: она вздрогнула и протянула иллюзорные очертания рук, все движение напоминало скорее неожиданный порыв дыма, который слегка коснулся его глаз.
— Петр, ведь я очень опасна, я не раздумываю, когда я начинаю увядать… Я не думаю ни о чем…
— Твой отец надеется, что сможет вернуть тебя назад.
— Он не сможет!
— Так, значит, у нас нет выбора? В зависимости от того, вернет ли тебя твой папа назад, или он не сможет сделать этого, в первом случае мы уходим отсюда, а в другом — мы все погибаем, потому что когда ты начнешь увядать, ты права, ты действительно не сможешь оставить нас одних, ни здесь, в лесу, ни там, дома. Сдается мне, что ты поступила бы гораздо лучше, если бы перестала спорить с нами, на самом деле, черт возьми, кажется лучше, если бы ты не убегала никуда…
— Я убью тебя! — завопила она. — Я не хочу этого, но я убью…
— Разумеется, убьешь, если будешь продолжать в том же духе. Ведь ты колдунья, и у тебя есть сила либо сделать это, либо не сделать, верно? И, конечно, больше, чем у меня.
Она закрыла глаза, сжала свои руки и кивнула, оставляя чуть прикрытыми губы, и в тот же момент все куски воздушной мозаики, составлявшие ее облик, вернулись назад, словно тонкие шелковые нити, искусно сотканные пауком, и заполнили все ее черты.
Боже мой, сколь опасно, и сколь отпугивающе выглядело это, так, что Саша, например, обязательно бы испугался, не столько за себя, сколько за что-нибудь еще.
Но, полубезумец по природе, в чем мог поклясться хозяин любого постоялого двора в Воджводе, Петр, выгнув бровь, улыбался, глядя на нее, чему он научился в незапамятные времена и частенько использовал как наикратчайший путь к женскому сердцу, сколь бы крепко и надежно оно не охранялось.
— Ты должна верить мне, а не этому негодяю. — Затем следовало подмигивание и легкая усмешка. — Докажи им. Поцелуй меня слегка, я не сомневаюсь, что ты это сделаешь.
Глаза стоящего перед ним призрака чуть дрогнули, и взглянули на него широко и тревожно.
— Петр, — услышал он еще чей-то голос в тот момент, когда она обвила ледяные руки вокруг его шеи и поцеловала его, как он просил, простым прикосновением холодных губ, и легкая знакомая дрожь пробежала по его спине. Но ничего не произошло.
Вдруг где-то вдали послышался голос:
— Ивешка!
Она отпрянула назад, глядя на него широко открытыми глазами, так же как и он, что бы ему не казалось на этот счет, смотрел на нее, слегка потерянный…
— Ивешка! — Это раздался резкий окрик Ууламетса. — Боже! Останови его! — закричал Саша не своим голосом, который звучал так беспокойно, что Петр подумал, что уж если дошло до того, что Саша Мисаров опустился до простой ругани в отношении Петра, то это означало, что он, Петр, находится, возможно, в большей опасности, чем сам представляет себе.
— Со мной ничего не случилось…
— Разумеется, не случилось! — проворчал Ууламетс, протягивая руку между ними и отгоняя Ивешку прочь. — Здесь уже и без того было сделано достаточно глупостей, а ты, моя девочка, лучше бы отдавала себе отчет в собственных поступках…