Разбойники, вспоминал Саша, стараясь очень осторожно обходиться с каждой мыслью, касающейся призраков, опасаясь, как бы они не выбили последнюю точку опоры во всей массе его желаний. Разбойники. И еще самые обычные люди. Купцы и путешественники из далекого прошлого, может быть, еще с той поры, когда Восточная Дорога еще действовала, а в этих лесах и в помине не было никаких разбойников…
Старые бабки рассказывали, что призраки всегда посещают те места, где их застала смерть, а он никогда не знал, это была еще одна ускользающая мысль, что Ивешка посещала этот берег реки, где деревья были еще живыми.
Он использует их, говорил учитель Ууламетс, и Саша ухватился за эту мысль, постоянно напоминая себе, что должен запомнить ее, и будучи теперь абсолютно уверен, что они давно уже подверглись нападению, которое было пострашнее, чем какие-то призраки.
Он видел, что Ивешка по-прежнему стояла, вглядываясь в темноту, как будто охраняла их, слабая тонкая фигура с размытыми, как расплывающиеся облака, контурами.
Она не разговаривала с ними, ни по какому случаю, только лишь вот так, молча, пристально смотрела в сторону. Куда именно смотрела она, подумал он, и ему захотелось, чтобы прямо сейчас вернулся Малыш. Это было безнадежное и отчаянное желание. Он очень боялся, что Малыш не вернется назад, и был уверен, что если бы он был с ними на этом пути, они в половину меньше боялись бы всего, с чем им пришлось столкнуться. Тогда бы и Ивешка, как заметил Ууламетс, не отвлекала бы их своей паникой, и они смогли бы дойти до нужного места…
Но куда? Он задумался об этом, но был отвлечен легким шуршаньем: это Петр полез в мешок за вяленой рыбой. Саша взял предложенный сверток, затем передал его Ууламетсу, оставив немного и себе.
Ууламетс сердито взглянул на него, но взял кусок и вернул остальное обратно.
В тот же момент ворон сорвался откуда-то сверху и приземлился рядом, поглядывая одним глазом на рыбу. Саша отдал ему последний кусок, остававшийся в свертке, и тот скрылся в темноте со своим трофеем.
Петр нахмурился, сердито взглянув за это на него. А может быть, не только за это, вообще за все.
Саше очень не хотелось, чтобы Петр сердился на него…
И он вспомнил, что обещал не делать ничего такого.
— Извини меня, — прошептал он, от чего Петр тут же смешался, и как помешанный взглянул на него. — Петр, я не собирался…
Петр все еще сердился на него, возможно, обдумывая происходящее: ведь Петр уже достаточно долго был рядом с миром волшебных вещей, чтобы научиться хоть как-то понимать то, что окружало его. И вот теперь он мог подумать, что этот факт был для них еще более опасным, чем любые призраки.
— Все в порядке, — прошептал он сзади с каким-то особенно мягким выражением. — Все хорошо, малый. Только попытайся хоть немного поспать, если сможешь.
Саша покачал головой.
— Ты, — сказал он, на что Петр уже никак не реагировал и выглядел каким-то отрешенным. Саша очень не хотел этого, он больше всего не хотел обходиться с Петром так, как это обычно делал Ууламетс. — Я не могу, — прошептал он, желая чтобы Петр понял его и не почувствовал, что он сделал, на самом деле.
Что, непреднамеренно, вновь нарушало его обещание, связанное с использованием волшебства.
— Боже, — сказал он, и молитва стала казаться ему едва ли адекватной тому, что поднималось в нем, и он в этот момент не мог даже припомнить лица тетки Иленки, не говоря уже о том, чтобы вновь услышать ее предостережения. В какой-то момент он даже прикрыл глаза рукой. — Петр, не сердись на меня. Пожалуйста, не сердись на меня. Я так устал.
— Замолчите! — рявкнул на них обоих Ууламетс.
Петр повернулся и осторожно тронул Сашу за плечо, как вдруг его рука безвольно упала, и он схватился второй рукой за голову, будто теряя сознание.
Саша взглянул на Ууламетса, который хмурился, глядя на него, и в конце концов сказал:
— Для нашей общей пользы.
А когда Саша повернулся назад, то увидел, что Петр уже находился в объятиях крепкого сна.
28
Ближе к рассвету Ууламетс уже с трудом удерживал свою голову, проваливаясь на некоторое время в дремоту. Саша, который до того устал, что ему казалось, будто он никогда уже не сможет заснуть, с полным спокойствием полагал, что это естественно, когда старик спит, а ведь Ууламетс всегда старался быть выносливее человека любого возраста.
Затем среди его перепутанных мыслей появилась тревога.
— Учитель Ууламетс, — позвал он старика, все еще по-прежнему испуганный.
— Дай мне поспать, — пробормотал тот, так что Саше ничего не оставалось делать, как обхватив себя покрепче за ребра обеими руками, попытаться собрать оставшиеся в нем силу и разум, и обдумать насколько он был прав, собираясь спорить со стариком, нуждающимся в отдыхе, и знает ли о его занятии Ууламетс.
Утро наступало, свет от пламени костра постепенно тонул в предрассветной дымке, а Ивешка стояла все так же, как неутомимо простояла всю ночь, но выглядела такой тусклой и бледной, что различить ее было гораздо труднее, чем паутину в первых утренних лучах, падающих сквозь листья.
И Саша со страхом подумал, что скоро им придется что-то делать, чтобы помочь ей. Она все еще продолжает держаться, но вот-вот должна начать слабеть. И может быть, даже рассудком.
Он подумал и о том, что мог бы дать ей немного своей силы, а не вынуждая ее обращаться к лесу или каким-то способом трогать Петра: он тем не менее не был уверен, что она прекратит это. Он так же не был уверен и в том, что даже размышления об этом могли быть вполне безопасны для него. Поэтому он очень хотел разбудить Ууламетса, но очень боялся поспешных решений, тем более, что пока ничего не случилось.