Он быстро повернулся, чтобы оказаться лицом к лицу с чудовищной мордой водяного, голова которого раскачивалась над перилами крыльца словно голова змеи, скользкая и блестящая, отсвечивающая чернотой на дожде.
— Так-так, — сказал Гвиур, — идешь туда, идешь сюда. Хозяину явно наплевать на тебя. Да, видно, так оно и есть, на самом деле. Он говорил, что ты должен появиться здесь.
Петр попытался было захлопнуть дверь, но порывами ветра ее отбросило назад, а водяной тут же ринулся к нему как змея, блокируя дверь и хватая своими небольшими, но цепкими лапами его ногу.
— Остановись! — закричала Ивешка. — Кави! Кави, не надо, прекрати это! Останови его, он хочет его убить…
Петр выхватил меч и нанес несколько ударов по голове водяного, в то время как змея тянула его за порог. Он ощутил боль в руке, и она тут же онемела. Все завертелось перед его глазами, смешавшись в сплошном водовороте: и небо, и земля, когда упругие черные кольца обхватили его. Меч выпал из его руки, а все тело, от руки к ребрам, пронзила страшная боль, особенно в тех местах, где Гвиур сжимал его своими кольцами.
— Наконец-то, ты достался мне, — сказал водяной, продолжая обвиваться вокруг Петра.
Затем он неожиданно отскочил от своей жертвы и зашипел:
— Соль! Соль! Какое вероломство!
Сквозь серую стену леса они уже различали высокую ограду огромного дома, который мог быть украшением любого большого города, а вместо этого стоял здесь в запустении, выветрившийся от непогоды и такой же серый, как и окружавшие его деревья.
— Здесь, — сказал Ууламетс, едва переводя дыханье.
И Саша, ощущая волнение в сердце, с чувствами, навеянными непрошеными мыслями об этом месте и детстве мальчика-Ууламетса, сказал:
— Мы что же, вот так просто и подойдем к нему?
— Пока кто-нибудь не остановит нас, — ответил Ууламетс, и начал преодолевать подъем, склон которого был размыт дождем и покрыт грязью. Он поскользнулся, и Саша не раздумывая поддержал его, совершенно не удивившись, когда старик оттолкнул его, когда они поднялись на самый верх, не впадая от этого в раздражение и не сосредоточивая свое внимание на таком отказе от посторонней помощи. Тишина — вот что сейчас требовалось им обоим: скрытность и внезапность появления.
Это должно было подбодрить Черневога, уверить его в собственной силе и собственной ловкости, убедить в том, что старый Илья Ууламетс уже ни на что не способен, кроме ошибок, и нет никаких причин беспокоиться о столкновении с ним, к которому Черневог так долго готовился. Все, находящееся поблизости, что имело хоть какую-то силу, боялось Черневога, даже лешие.
В это было легко поверить, особенно легко потому, что именно эту мысль Черневог послал им, и она, посланная ими назад, словно эхо, вернулась к нему, имея лишь еле заметные искажения, вполне подходящие для его подозрительного бессердечного нрава:
«Остерегайся Ивешки.
Она не любит тебя. Разве ты мог рассчитывать на это? Она и никогда не любила тебя: она лишь хотела обрести побольше силы для себя самой».
Тем временем, Саша вновь ощутил, как его охватывает слабое сомненье, проникающее откуда-то совсем с другой стороны, похожее скорее на уверенность, что Петр был жив и находился рядом с Черневогом.
Саша даже качнулся, почувствовав жестокий холодный толчок недоверия к Ууламетсу, вспоминая, как тот не пожалел бы никого, даже Ивешку, не говоря уже о Петре или о нем самом, для своих целей, и, следовательно, сейчас не могло быть и речи о спасении Петра.
Тогда Ууламетс вновь схватил его за руку и сказал:
— Следи за собой, следи за собой, малый. Все, что ты чувствуешь сейчас, это все тоже исходит от него. Ты не можешь позволить себе верить в это.
Но несмотря на это у него росла уверенность, что он знает, где был Петр: за ближайшим деревом, в том самом дворе, которого он никогда не видел, а знал лишь только по воспоминаниям Ууламетса. И еще он был уверен, что Ивешка указала путь к Черневогу и приняла в дар его силу, которую Петру было не жаль…
Что же касается Саши Мисарова, то ему предназначалась весьма соблазнительная мысль, шептавшая о том, что если он всего-навсего останется в стороне, если он согласится на это, то тогда Черневог сделает его всесильным и могучим над людьми во всем мире, что всегда презиралось им, не потому что Черневог не принимает его в расчет, он вполне оценил и почувствовал его пребывание рядом с Ууламетсом, но в отличие от последнего, он более расположен к молодым…
Мальчик, который связал себя обещанием с Черневогом, должен стать частью его окружения, его дома, его жизни вместе с Ивешкой, вместе с Петром, вечной жизни, чтобы управлять городами и княжествами, если этого захочется ему…
Или он может умереть, но прежде увидит, как умрет Петр…
— Если Петр там, — тяжело дыша сказал Ууламетс, — то Черневог наверняка не убил его, по крайней мере он не сделает этого до тех пор, пока он не выведет из равновесия тебя. Деревья! Помни о деревьях, малый!
Он не стоил ровным счетом ничего и на самый худой конец мог послужить лишь заложником, а точнее оружием в руках Черневога, точкой раскола между Ууламетсом и Сашей, которые собирались прийти сюда…
Возможно, что Черневог хотел, чтобы он знал об этом, или этого хотел Гвиур. Или, наконец, он оказался столь проницательным, что и сам узнал кое-что, без объяснений всяких колдунов: он теперь был не вполне уверен в том, откуда приходили к нему посещавшие его мысли. Так он размышлял, сидя на том самом месте, куда Гвиур затащил его: в самом грязном месте двора, почти рядом с засохшим деревом… Тут он вспомнил, как прямо здесь Черневог немедленно отобрал у него тот мешочек с солью, который еще Саша дал ему в самом начале их путешествия.