Более важными для них были цели и намерения.
Петр открыл глаза. Он выглядел все таким же смущенным, как и накануне. Он некоторое время пристально смотрел на Сашу, словно желая убедиться, что ничего не изменилось, и, опершись рукой о палубу, склонился над Ивешкой. Он тронул ее лицо с таким выражением, которое заставило Сашу отвернуться. Он встал и решил заняться завтраком, лишь бы не мешать им.
Итак, он встал и направился к узлам и корзинам, слегка постукал по ним, чтобы убедиться, что было в них. Разумеется, что все это было добро, захваченное в доме Черневога, и теперь, казалось, что весь его дом заполонил их палубу. Но дороже всего этого богатства для него были их старые корзины и… книга Ууламетса.
Именно она вернула назад его память, осторожно поднимая пласт за пластом, смягчая удары от воспоминаний, как будто его отделяло от Ууламетса множество лет и время стерло многие детали. Теперь ему казалось, что, к сожалению, никто, на самом деле, и не знал Ууламетса, даже сам Саша, до самой его смерти, а самым печальным было то, что никто особенно и не переживал его отсутствие: нельзя сказать, чтобы Ууламетс не ожидал этого, такова была суть вещей… Ведь его собственная дочь была сбита с толку им самим, так же, как в свое время все его ученики и подмастерья…
Но Ууламетс сделал все настолько хорошо, как может сделать только настоящий колдун, вновь подумал обо всем произошедшем Саша. И даже больше того: он позаботился о преемственности колдунов в тех самых границах, где действовали его силы, где был он сам… и приготовил следующего… Действительно, Ууламетс был умнейшим. Или, по крайней мере, вновь подумал он под влиянием воспоминаний, сохранившихся и всплывающих словно обломки кораблекрушения, старик мог делать много ошибок, но он никогда не сделал ни одной, за которую его следовало лишить прощенья. И все это сполна искупало все его недостатки.
В корзине, полной яблок, он обнаружил книгу Черневога, и первой его мыслью было то, что лешие совершили ужасную и наивную ошибку, положив ее туда, и что он должен тут же, без промедлений, выбросить ее за борт. Но потом сообразил, что книга, на самом деле, могла быть защищена, и только Бог знает, куда могло занести ее по воде, вплоть до самого Киева, где, возможно, попади она в руки обыкновенных людей или, чего доброго, в руки других колдунов, могла причинить много зла. И он пожелал, чтобы лешие спрятали ее у себя, оградили ее от остальных. Тут он вспомнил, что когда Петр окончательно встанет, то он сам облазит все корзины в поисках чего-либо, пригодного для завтрака.
Для еды было вполне достаточно, больше, чем они могли съесть, даже несмотря на изголодавшиеся желудки. Поэтому они развели огонь все в той же маленькой печке и уселись все трое на палубе под полуденным солнцем за горячим чаем на маленький завтрак… после которого Ивешка прошлась по палубе, оглядывая лес и песчаный берег, будто оценивая их теперешнее положение, и сказала, что им остается лишь поднять остатки старого паруса и пожелать посильнее ветра с востока.
Эти слова произвели на Сашу самое отрадное впечатление.
Петр, казалось, не изменил своего мнения о лодках, хотя в некоторых ситуациях они были вполне подходящим средством передвижения, если учесть, что любимая им девушка справлялась с этой посудиной очень хорошо, во всяком случае, достаточно хорошо, чтобы выходить из многих затруднительных положений и вести болтающуюся и готовую перевернуться лодку в нужном направлении.
Так что спустя некоторое время, после начала их путешествия, учитывая все перенесенное, когда лодкой управлял Ууламетс, можно было считать, что определенные изменения к лучшему явно появились, и Петр решил, что он может позволить себе встать, и очень осмотрительно подошел к борту, держась рукой за веревку, одну из растяжек мачты, чтобы показать, разумеется, на радость Ивешке, что он проводил время, сидя на палубе, лишь только потому, что ему этого очень хотелось.
Он оглянулся на Сашу, который все еще так и сидел посреди багажа, который, как настаивала Ивешка, давно следовало перенести в середину лодки для придания ей большей устойчивости. Саша повернулся в его сторону и посмотрел на него с молчаливым выражением, что не хочет оказаться поставленным в тупик девушкой, столь уверенной и знающей. И Петр подумал, проявляя слабое беспокойство по поводу собственного положением около борта, которое вполне удовлетворило его: он мог позволить себе выглядеть столь же беззаботным на случай падения за борт, сколь беззаботной и беспечной по отношению к собственному риску была Ивешка, чье поведение он достаточно уже изучил.
Он вполне мог делать это.
Он мог вот так же управлять лодкой, изучив все ее капризы, провести ее вниз по реке, до самого Киева, и вернуться обратно. Разумеется, он мог проделать все это, если исключить легкое волнение в желудке.
Он думал о том, что вполне мог бы залатать и поставить парус, поскольку он сам был хозяином собственной удачи, а это означало, что, видя подобные вещи, следует как можно меньше доверять случаю.
Он думал о том, что, на самом деле, мог бы доплыть вместе с ними до Киева. Правда, они не стали бы заходить в сам город: Бог знает, какие опасности могли подстерегать там двух молодых колдунов, но они могли бы посмотреть на золотые купола и на слонов с достаточно безопасного расстояния.
А затем без лишних приключений они приплыли бы назад, в дом, отделанный словно царский дворец, где был цветистый сад, и лес, который все предстоящее лето можно было засевать желудями и семенами других деревьев и где он наверняка нашел бы птичье гнездо, наполненное семенами вперемежку с золотом, и он совершенно точно знал, что смог бы сделать с подобным даром.