— Мальчик не причинил тебе никакого вреда, — сказал он. — Сейчас я собираюсь спать, старик. Поскольку сон принадлежит только мне, то я им и распоряжусь. Спокойной ночи.
Ууламетс смотрел на него некоторое время, но Саша не мог видеть выражения лица старика. Однако мальчик с отчаянием желал чтобы с Петром все было хорошо, потому что побаивался, как бы старик не причинил ему зла: тот был сильно раздражен таким неповиновением.
— Ты, — сказал Ууламетс, обращаясь к Петру, — неправильно понимаешь свое положение в этом доме.
Петр поднял чашку в знак торжественного приветствия.
— Тогда возьми новую чашку и выпей. Возьми, для разнообразия, свою собственную чашку.
И в тот же момент Саша почувствовал опасность, а почувствовав, направил все свои усилия на то, чтобы остановить ее.
Чашка, которую Петр держал в руке, разлетелась вдребезги. Петр подскочил на месте, а затем отскочил в сторону с широко открытыми глазами, но лишь через некоторое время, казалось понял, что ничего страшного не произошло.
Он начал собирать осколки с одела, и было видно, как дрожит его рука. Саша быстро встал и, завернувшись в одеяло, подошел к старику и осторожно, как обычно обращаются с расшумевшимися клиентами в трактире, тронул того за плечо, приговаривая:
— Ну пожалуйста, господин. Сейчас уже поздно. Может быть, я принесу вам что-нибудь еще? Мне будет очень приятно услужить вам.
Но он очень испугался, потому что почувствовал, как гнев Ууламетса начинает расти и уже добирается до него.
— Да, господин?
— Принеси еще чашки, — сказал Ууламетс. Он сказал именно «чашки». Саша подбежал к полке и вернулся с чашками в руках: одну для старика, а вторую, как, казалось, предполагал Ууламетс, для Петра.
Когда Петр наполнял свою чашку из кувшина, было заметно, что он все еще дрожит: то ли от потери сил, то ли от того, что в его руке неизвестно отчего разлетелась вдребезги чашка. Затем он наклонился и наполнил чашку для Ууламетса, а потом налил немного и в сашину.
Саша уселся на свое место с чашкой в руках и, сделав глоток, даже не сразу почувствовал, как огонь растекается по его горлу.
Где-то в стороне прогремел гром, по ставням застучали первые капли дождя.
— Моя дочь, — вновь заговорил Ууламетс. — Тебе удалось увидеть ее… хоть раз, пока я был за холмом?
Петр покачал головой.
— Нет. — Он взглянул вверх, будто силясь припомнить что-то. — Но вот на реке, еще до этого… около ивы. Но это был всего лишь какой-то миг…
Ууламетс оперся локтем о колено и провел ладонью по волосам.
— Но я не уверен, — сказал Петр, — что я следовал за ней…
За стеной дома прозвучали шаги, будто кто-то шел по мокрым доскам. Звук был немного громче, чем шум дождя.
Сидящие в комнате застыли, едва дыша. Шаги были неуверенными, но вполне различимыми, когда явно приблизились к двери. Затем раздался стук.
Стук в дверь повторился, и Петр поднялся за мечом, который лежал недалеко от очага. У него была слабая надежда, что если это не проделки водяного, то больше ничего сверхъестественного быть не должно, потому что первая его мысль, связанная с ночным визитом, была именно об этом существе, обитающем в мрачной пещере. Но Ууламетс уже торопливо пытался встать, а Саша тут же бросился помогать ему: старик отстранил его и направился прямо к двери, путаясь в волочившемся за ним одеяле.
Петр успел поймать его за руку.
— Это может быть вовсе и не твоя дочь, — сказал он, стараясь рассуждать вполне здраво.
Но Ууламетс лишь прорычал в ответ:
— Мало ты знаешь, — и подрагивающей походкой прошел мимо.
— Дурак, — пробормотал Петр и вместо старика схватил трясущегося Сашу и отвел его в сторону, как только Ууламетс откинул щеколду и резкий порыв ветра распахнул дверь.
В ярких вспышках молний на пороге появилась девушка, она была вся мокрая: с ее светлых волос и с платья потоками стекала вода.
— Папа? — сказала она едва слышно, и обхватила старика руками.
Это был тот самый образ, без всяких сомнений, принадлежавший призраку, но теперь его белизна была лишь следствием холода, а не дыхания смерти, и спадающие на пол потоки воды — всего лишь следствием дождя…
И вот эта девушка, которая являлась ему в сновидениях и которая была недоступна чьему бы то ни было взору, теперь предстала перед ними и ее могли увидеть все.
Он скорее всего должен был бы потерять рассудок или… порадоваться за старика, или хотя бы испугаться, что она вот-вот может превратиться в груду старых костей, смешанных с сорной травой… один Бог знает с какими намерениями…
Но из всех ощущений, посетивших его в тот миг, когда она оторвала голову от плеча отца и изумленно огляделась кругом, он ожидал, скорее предвидел, то что она будет рада увидеть его.
Однако она не показала этого. И он и Саша были для нее не более чем предметы, находившиеся в комнате: стол или стул, а ее интерес, если он и был, ограничивался лишь обычным любопытством к незнакомцам, появившимся в ее доме.
Очень странное ощущение, когда тобой пренебрегает призрак.
Он наблюдал, как Ууламетс подвел ее к огню и предложил ей сесть на разбросанные там одеяла. Он уже давно поднял упавший меч, и, казалось забыл о нем, и во всем доме только Саша догадался закрыть дверь и набросить щеколду, чтобы преградить доступ ветру. И Саша же догадался с изумившим всех самообладанием предложить дочери старика чаю.
Она согласно кивнула. Петр в конце концов отошел к дальнему концу стола и уселся на лавку, все еще сжимая в руках меч и наблюдая за тем, как любящий отец завернул промокшую и продрогшую дочь в одеяло, растирая ее руки, вытирая ее длинные, свисавшие почти до бедер волосы, бормоча себе под нос как она замерзла и как он уже потерял всякую надежду этим утром увидеть ее, и как несказанно рад он был теперь. Неожиданно оказалось, что этот старик, помилуй Бог, имеет сердце, или же он абсолютно выжил из ума.