Тем временем, девушка, красивее которой Петр еще никогда не видел, выжимала воду или, по крайней мере, пыталась так или иначе обсохнуть, завернувшись в груду одеял, и постоянно пожимала отцовские руки, ни на минуту не выпуская их из своих, повторяя, как она рада снова вернуться домой, и как (здесь она первый раз взглянула на Петра) трудно ей было избежать своей судьбы, свойственной каждой русалке, и как она хотела только одного: быть все время как можно ближе к своему отцу. Постепенно она нашла другую тему для разговора с ним.
— Мне так жаль, — сказала она, и слезы потекли по ее бледным щекам, которые неожиданно покрылись лихорадочным румянцем. — Мне так жаль, что все кругом вымерло. Я не хотела, чтобы так случилось, но, в то же время, я не хотела исчезнуть, превратившись в прах. Я не знала никакой другой заботы, как только оставаться живой. Поэтому все они умерли, все до одного, и я лишь сожалею об этом…
При этих словах она начала плакать, в то время как Саша, осторожно балансируя на одной ноге, пытался снять с огня котелок с водой.
Это выглядело смешным и нелепым: мальчик, покачивающийся на одной ноге, и недавний призрак, рыдающий на плече у старика…
Но Петр наблюдал за отцом и дочерью, положив на стол перед собой меч, и очень жалел, что это не его плечо, на которое сейчас лились потоки слез. И еще ему хотелось, чтобы она взглянула в его сторону, и он наверняка мог бы узнать какого у нее цвета глаза: темные или светлые.
И еще ему хотелось бы знать, был ли он просто одной из ее очередных жертв, или она имела какие-то иные причины, когда преследовала его…
Он думал так, потому что ему показалось, что там, около ивы (а в тот момент ему это казалось вполне определенно) она пыталась предупредить его о чем-то, и в последнюю ночь, когда в дом ворвался ветер, она явилась ему во сне, мало похожая на охотницу, а скорее просто на безнадежно потерянную девушку, которая говорила с ним едва слышно, так что он с трудом разбирал слова…
Да, в конце концов она и была просто девушкой. Глупые девчонки всегда сами кидались ему на шею, но он мало обращал на них внимания: мужчина с его внешностью очень скоро понимал, что все это было лишь пустой тратой времени. Его всегда интересовали лишь зрелые женщины из состоятельных семей. Но каждое движение этой девушки, ежеминутно напоминавшее о молодости и жизни приятно изумляло его, было преходящим, но… реальным…
Наконец Саша принес чай, и девушка взглянула на него и непроизвольно коснулась своими пальцами его руки, когда брала чашку. Это прикосновение слегка подтолкнуло его кровь, и он не знал как отделаться от этого состояния, да и вряд ли мог знать: ведь он никогда в жизни не приближался больше чем на пол шага ни к одной девушке, которая могла бы заставить его пережить подобные ощущения. Поэтому он отступил назад, в то же мгновенье наступив на лежащие на полу одеяла и, стараясь сохранить равновесие, сделал несколько странных движений. Он выглядел при этом явным дураком, если бы она в этот момент взглянула на него, но он надеялся, что она не смотрела в его сторону. И как раз в это время он подумал о том, что дочь колдуна может знать многое о людях, так же как и он, будучи чрезмерно чувствительной к окружающему ее миру.
Такая возможность несколько смущала его несмотря на самые лучшие чувства, и чем больше он старался не думать об этом, тем сильнее становилось его замешательство. Он пошатываясь отошел в тень, сделав большой круг возле Ууламетса и его дочери, пряча пылающее лицо. Она наверняка решила, что он законченный дурак, и даже наверняка могла возненавидеть его, особенно потому, что он обладал, как говорил старик Ууламетс, определенной ловкостью, и, кроме того, спал в ее доме и расспрашивал о ней у ее отца…
Таков был его опыт домашних взаимоотношений, в которых, к сожалению, у него всегда была роль человека, сующего нос в чужие дела.
Он уселся на лавку рядом с Петром, упершись в стол локтями, решив про себя, что если он будет рядом с кем-то более зрелым и выдержанным, например как Петр, то будет меньше бросаться в глаза.
13
Ивешка (так звали девушку) все говорила и говорила со стариком, их голоса звучали так тихо, что Петр мог слышать шум дождя за стенами дома, но он все равно продолжал наблюдать за ней и старался даже поймать обрывки слов из ответов, которые давал Ууламетс: как он был напуган тем, что она утопилась, или попала в какую-то беду и пыталась убежать, но девушка отрицала все его предположения…
— Я пошла прогуляться вдоль реки, — сказала она мягким тихим голосом, — и тут меня поймал водяной. Мне бы следовало было узнать его. Но ведь я никогда ничего не слушала… А он выглядел как обычный путник…
Петру показалось это очень странным. Едва ли кто-нибудь ожидал встретить здесь путника за последнюю сотню лет.
Но он неожиданно понял, что именно русалка уничтожила всякую жизнь в этом лесу. Лес стал мертвым. Сколько же могло пройти с тех пор лет?
А сколько же тогда было лет ей самой? И сколько лет Ууламетсу? Разве мог бы кто-нибудь в его возрасте иметь такую молодую дочь?
—… и я подошла к нему слишком близко, — продолжала девушка живым голоском, совершенно спокойно рассказывая о вещах, которые заставили бы побледнеть взрослого мужчину. Петр подумал, что ее спокойствие и весь облик скорее напоминали ему княжну: и лицо, и руки были словно созданы для того, чтобы быть убранными в золото и жемчуга. На ней же было лишь одно тонкое белое платье с порванными грязными рукавами. — Он попросил у меня помощи, а я оказалась просто дурой. Он тут же принял свое настоящее обличье и обхватил меня своими кольцами. Дальше я помню только, что оказалась в реке и захлебнулась водой. Вот и все.