— Вы знакомы с господином Антиповым? — перебил Серафим Степанович, улыбнувшись подобным рассуждениям — мадам Ямина была ненамного старше Феликса и сгодилась бы тому разве что в сестры, но никак не в воспитатели.
— Да, — кивнула хозяйка, и отчего-то щеки ее порозовели. — Он часто заходит по-соседски на чай. Поместье, где он служит управляющим, недалеко отсюда. Коли не по дороге, а напрямик по берегу озера, всего с четверть часа ходьбы будет. Я гостям рада, Игорь Сидорович — человек образованный, с ним любому поговорить приятно.
Серафим Степанович неопределенно покачал головой. Ему что-то соседский управляющий не показался особенно приятной в общении персоной. Впрочем, то дело вкуса.
— Он ведь не женат? — поинтересовался старец.
— Холост… Ах, вон Глаша идет! — обрадовалась Ямина возможности сменить тему.
Действительно, стукнула садовая калитка, и на аллейке среди цветочных грядок появилась Глафира, звонкая, как весенняя птичка. Издали завидев хозяйку терема, направилась по дорожке к веранде, да от нетерпения то и дело срывалась с шага на бег.
— Такой казус, Полиночка Кондратьевна! — объявила она, хохоча еще от калитки. — Вы себе не представляете!
А подбежав к веранде, с разбега вскарабкалась по бревнам и повисла на перилах, обхватив в обнимку столб, подпирающий козырек крыши.
— Ах, Полиночка, такой курьез!.. — воскликнула она. Серафим Степанович залюбовался на пышущее румянцем личико, на вьющуюся своенравной змеей косу с распустившейся алой лентой. — Ой, вы тоже здесь? — выглянув из-за вьюнка, заметила Глаша монаха. — Добрый день!
— Глаша, как можно? — ужаснулась ее поведению Полина Кондратьевна. — Ты ведешь себя словно мальчишка! Немедленно слезай и будь добра войти в дверь, как положено.
— Ага, — кивнула Глафира. — Серафим Степанович, я вот чего спросить хотела… Даже не знаю, как сказать. Всю ночь думала-думала…
Подтянувшись, сунула ступню в сквозную резьбу балясин, как по лесенке, взобралась верхом на перила и, свесив ноги, уселась. Причем длинный подол сарафана ничуть не помешал этим упражнениям и ни за что не зацепился.
— Нет, это совершенно немыслимо! — всплеснула руками Полина Кондратьевна и отправилась за дополнительными чашками.
— А что Фелйкс Тимофеевич? — полюбопытствовала Глаша. — Он уже ушел куда-то?
— Скоро будет, — ответил Серафим Степанович.
— А-а, — сказала девушка, машинально разглаживая ладонями складки юбки на коленях. — А я как раз спросить у вас хотела…
— О чем? — благожелательно осведомился старичок.
— Ну про него. Он ведь не как вы, не монах?
— Нет, — кивнул Серафим Степанович. — Но он собирается избрать сию стезю. Феликс ведь вырос в нашей обители, там для него вся жизнь. Его младенцем подкинули к воротам монастыря, аккурат у порога домика садовника, ночью, в страшную грозу. Какая тогда разразилась буря!
— Бедняжка, — покачала головой уж вернувшаяся с чашками хозяйка. — Тоже сирота, значит.
— Вообще-то в подобных случаях мы отправляем находку в приют при женском монастыре, у сестер лучше получается ладить с детьми. Но в тот раз в происшедшем брат садовник увидел знамение и решил оставить мальчика у себя. Отец игумен разрешил и даже стал крестным Феликсу.
— А почему его так назвали? — спросила Глаша, шмыгнув носом.
Ее эта история ужас так растрогала, аж слезы на глазах заблестели.
— Редкое имя-то какое! — подхватила и Полина Кондратьевна, которая сидела, облокотясь о стол, подперев ладонью щеку.
— А это оттого, — с готовностью принялся объяснять монах, — что на пеленках, в коих младенец завернут был, вензель вышитый имелся, буквы — «Фе», «Те» и «Ве». Вот братья и решили игумена в крестные отцы звать, он один у нас на «Те» начинается. А уж имя игумен сам придумал. Сказал — Феликс на латинском значит «счастливый». Раз малец в бурю, на холоде и ветру выжил, знать, счастливым ему в жизни быть суждено. Ну и фамилию придумал тоже он — Вратов, в том смысле, что у врат монастырских был найден.
Честно признаться, Глаша расстроилась. Все оказалось совсем не так, как она себе представляла, все гораздо проще и прозаичней. А она-то уже решила, будто он от несчастной любви в монастырь подался. Что полюбил он девицу-красавицу и та отдала ему свое сердце — да и как такому не отдать? Но родители ее воспротивились, заточили дочку под замок в высокой башне да сосватали за другого, постылого — нелюбимого, но богатого. А девица решила лучше удавиться да бросилась из окошка и разбилась об острые скалы. А Феликс дал клятву вечно ее помнить, не забывать и ушел в монастырь горевать… А по правде совсем неромантично получается. Хотя, если подумать хорошенько…