Маркиз принялся за дело со всей серьезностью. Для начала привлек в предприятие самого барона, сделал его своим тайным союзником. После этого с полной свободой принялся распоряжаться в доме всем и всеми.
Еще накануне он тайком наведался на кухню, где совершенно не согласился с заранее составленным хозяйкой списком угощений и продиктовал кухарке да поварятам дюжину рецептов итальянских блюд, уточнив притом, что и чем можно заменить при нехватке экзотических компонентов.
Лакеям он приказал к вечеру приготовить в саду площадку для костюмированного театрального представления. То есть позаимствовать из крыши строящегося во дворе сарая доски и сколотить из них помост для сцены. Снять в задней, никем не занятой спальне с кровати старинный балдахин и, вытряхнув столетнюю пыль, приладить в качестве занавеса. Из всех дальних комнат и с чердаков собрать стулья, снять покрытые паутиной чехлы и установить перед сценой в строгом геометрическом порядке.
Хозяйку, буде она вдруг покусится зайти в тот уголок сада, было велено не пускать под любым предлогом и отвлекать каким угодно вопросом. (Впрочем, забегая вперед, скажем, что исполнять сей приказ не пришлось. То ли Виолетта Германовна была слишком занята личными делами, то ли делала вид, что занята, а сама все-таки догадывалась о сюрпризе и из деликатности не хотела никого огорчать, но обходила то место стороной.)
Горничным, что помоложе, тоже занятие нашлось. С обычной работой им было приказано управляться поскорей и пораньше, а вместо досужих разговоров и прочих глупостей внести свою лепту в устроительство праздника. В лучших традициях древнегреческой драматургии Винченце задумал превратить девиц в хор-балет русалок. То есть всего лишь повелел надеть длинные рубашки до пят да наплести пышных венков на головы. Чтоб ничего долго не заучивать, песню им все вместе придумали без слов — «ля-ля» да «ой, лю-лю» всякие. И танец навроде хоровода с маханием рук и букетов. Посмотрев на короткую — первую и последнюю — репетицию, барон пришел в восхищение. Синьор же Винченце, скромно потупившись, сказал, что его вдохновляла сказочная местная природа.
Далее, когда все занялись порученными делами и секретничали по углам, прячась от виновницы торжества, пришел черед приступить к самому главному.
Пьесу для представления Винченце выбрал попроще, из знакомого всем репертуара — сочинение господина Шекспира «Отелло». Конечно, действие пришлось значительно сократить, выкинуть кое-какие сцены и лишних героев. В общем, играть решено было с середины, сразу приступив к основному. Многие страницы томика были безжалостно перечеркнуты крест-накрест острым карандашом, а оставшиеся покрылись многочисленными стрелочками и заметками, набросанными быстрым мелким почерком со скупыми завитушками.
Накануне поздним вечером, едва дождавшись, когда баронесса отправится в свою спальню, в саду, как будто ради игры в кегли, было созвано всеобщее собрание домашних заговорщиков, где маркиз объявил о том, каким образом он распределил роли пьесы.
Позже, почти уж ночью, Винченце отдал томик классика кухарке для чтения вслух на кухне — ради общего ознакомления с материалом. А сам, вздохнув наконец свободно, уединился в библиотеке. Что он в ней делал, нам уже известно.
Итак, злодей-обманщик Яго достался камердинеру барона, длинному худому старику. Винченце счел подходящими его бакенбарды, крючковатый нос и высокомерную манеру держаться со всеми, включая собственного хозяина. С костюмом для него обошлись просто — взяли его же старомодный мундир темного сукна с медными пуговицами, начищенными до червонного блеска, присовокупив вместо плаща приколотое к плечам огромными булавками покрывало с золотыми кистями — с дивана из кабинета барона. Правда, прежде оное пришлось выбить на заднем дворе и отчистить щеткой.
Партию его супруги Эмили, добродушной подруги Дездемоны, поручили бывшей кормилице Артура Генриховича. Ей очень подошел огромный чепец, одолженный у кухарки из выходного гардероба.
Персонажей Кассио и Родриго, как ни пытался, Винченце вычеркнуть не сумел. Пришлось первого — наивного офицера, несостоявшегося любовника героини, — поручить шестнадцатилетнему смуглому сыну садовника, имевшему очень кстати черные как смоль цыганские кудри и карие глаза, выражением напоминающие взгляд теленка. Второй персонаж — противник первого и сообщник вероломного Яго, — достался сыну кухарки, закадычному приятелю первого. Узнав, что на сцене им двоим предстоит изобразить поединок, оба страшно обрадовались и немедля отправились репетировать на задний двор, даже толком не дослушав, кто кого согласно пьесе победит. Об усердии, с коим они готовились к представлению, вечером на премьере ясно свидетельствовали симметричные синяки на их физиономиях.