— Стой, убью!! — крикнула она, с трудом поднимая клонящийся к земле тяжелый ствол.
— Кажется, я уже убился, — простонал Феликс.
— Ой, это что, это ты?.. — Девушка отвела от его носа дуло, вместо него сунула в глаза тускло горящий светильник, — Какого лешего тебя сюда понесло?! Ты мне весь прожект сорвал! Я два часа в темноте все это развешивала, а ты!.. Зачем явился?
— Проведать, как ты тут. А тут… — проворчал Феликс.
Поднявшись и выпутавшись из ремешков, ранее служивших конской сбруей и помочами, а ныне ставших ловушкой на вампиров, он потребовал объяснений.
— Да чего объяснять, непонятно, что ли? — удивилась Глаша. — Упырь приходит, за ремешок дергает — звенят бубенцы, я просыпаюсь и стреляю! Скажи спасибо, что тебя не пристрелила, — сверху-то из горницы не видать.
Феликс сказал «спасибо».
Обернувшись, он увидел, как сзади с дорожки в кусты смородины Василий утаскивает за хвост большую рыбину, за которой на протянутой через жабры веревочке волочились две рыбки поменьше. Выходит, его угораздило наступить сначала на кота, потом на кошачий ужин…
— Спер-таки! — всплеснула руками Глаша, едва не выронив ружье. — Вот дедушка тебе хвост-то открутит! — пригрозила в темноту.
— Ты им хоть пользоваться умеешь? — спросил Феликс, вновь осторожно отводя ствол в сторону от себя.
— А как же! — гордо кивнула Глаша. — Дедушка меня давным-давно научил. Вот только дробь не нашла, так что зарядила солью. Но в книжках пишут, для упырей это самое оно…
От дома старосты Феликс побрел наверх по склону, к часовне.
Черной тенью его нагнал Глафирин кот, пристроился сопровождать — то плетясь, как хвост, по пятам, то рысью забегая далеко вперед. Поднимая из высокой травы голову, прислушивался, всматривался в невидимые шорохи. В общем, всячески изображал занятой вид, якобы не замечая присутствия человека. Но и отставая, не оставлял без своего присмотра.
Вдруг Василий заволновался. Перегородил узкую тропинку, встав боком и выгнув спину дугой. Поняв, что кот что-то услышал, Феликс остановился, тоже прислушался.
Как был — коромыслом — Василий вдруг вскочил на росшую возле березу. Подрыгнул он, однако, невысоко, едва ль на аршин, а дальше, с трудом подтянув упитанную тушку на когтях, забрался в развилку ствола. Вытянув шею, всмотрелся вдаль. Подойдя ближе и проследив за взглядом желтых, круглых, как медяки, глаз, Феликс заметил на фоне бледнеющего неба, возле темного контура часовни, чей-то силуэт…
Сзади раздалось тихое, но требовательное «мя!». Феликс обернулся: Василий смотрел то на него, то вниз и нерешительно крутил пушистым задом, явно намекая, что помощь ему бы не помешала. Спущенный на землю, Василий торопливо пригладил языком взъерошенную человеческой рукой шерсть. И тут же бросился наутек, назад в деревню, к родной хозяйской избе.
Феликс направился в другую сторону, к часовне.
Днем — то есть уже вчера — он побывал здесь, осмотрел все еще раз тщательнейшим образом, вплоть до подвала, куда можно было проникнуть через любую из дыр провалившегося пола. Ничего подозрительно, только кучи трухлявых досок по углам да следы детских ног — позже выяснилось, что деревенские мальчишки облюбовали подполье для игры в Дениса Давыдова и Наполеона…
Но вот что здесь понадобилось этому итальянцу? Стоит перед часовенкой, запрокинув голову, заложив руки за спину, будто любуясь освещенным луной ветхим строением.
Феликс замедлил шаг. Что он здесь делает? Среди ночи заинтересовался старинной архитектурой, деревянным зодчеством?
Одет итальянец был странновато — в английский костюм. Клетчатый жакет нараспашку, с кожаными плечами и заплатами на локтях, под ним заправленный в ворот сорочки шейный платок, на руках черные перчатки, на голове — не менее английское кепи, из-под которого сзади серебристым инеем поблескивали собранные в хвост кудри. Феликс почему-то передернулся, думал увидеть на экстравагантном иностранце еще и штиблеты — но, слава богу, тот был в сапогах.
Постояв перед часовней, итальянец не спеша, будто прогуливаясь, двинулся к лесу. Едва приметной тропинкой спустился в овраг, тенью проскользнул в густой малинник; в плотном мраке деревьев поднялся по крутому склону, пересек луг, едва не по пояс утопая в высоком клевере, изредка останавливаясь, чтоб, наклонившись над особо крупным цветком, вдохнуть сладкий аромат…