Гость кивнул. И правда, эль был мягок, легко пился, не бил в голову, только слегка туманил ум. И к концу кувшина гость уже был не столь надменен и сдержан. Участливое лицо хозяина, его дружеский тон, а, главное, третий кувшин эля развязали его язык. И он поведал этому совершенно незнакомому ему человеку свою печальную историю.
[1] Игра слов: old Gerd – старая Герда (англ.).
[2] Существуют недостоверные данные о тайном браке между первым министром Франции кардиналом Джулио Мазарини и королевой-регентшей Анной Австрийской.
2
Мистер Смит был обычным конторским клерком, который изредка марал бумагу для дешёвых газетёнок. Он мнил себя поэтом и даже издал за свой счёт маленький томик стихов, столь же бездарных, сколь и запутанных. Разочарованный в поэзии, он ударился в коллекционирование. Собирая дешёвые марки, он мечтал, что среди мусора ему попадётся жемчужина. Изредка он бросал свою беременную жену, кроткое и терпеливое создание, принёсшее ему неплохое приданое, растраченное им на квадратные кусочки бумаги, чтобы встретиться с продавцом очередной дешёвки. Впрочем, в его коллекции попадались и неплохие экземпляры, которые, однако, не тянули ни на жемчужины, ни на бриллианты.
Когда у него родилась дочь, радости его не было предела. Хотя в их маленькой квартирке из двух комнат итак было тесно. Однако весьма скоро он охладел и к ребёнку, и к жене. Новая мания овладела им: он во что бы то ни стало захотел разгадать тайну Джека Потрошителя, чьи деяния ещё были свежи в памяти лондонцев. Он пропадал в библиотеках, полицейских участках, редакциях газет, бродил по зловонным улицам Уайтчепела. Возможно, именно оттуда он и принёс болезнь, которой заразилась его маленькая дочь. Весёлый, неугомонный и жизнерадостный ребёнок, только недавно начавший ходить и говорить, и освещавший своей улыбкой тёмные углы мрачной комнаты, сделался тих, бледен и молчалив. С каждым днем угасала её улыбка. С каждым днём её кожа становилась тоньше и прозрачнее. С каждым днём слабел её голос. А он, занятый собой и своими поисками, не видел ничего. На робкие, поначалу, просьбы его жены привести врача, он отмахивался – потом. Позже её возраставшая настойчивость и решимость стали его раздражать, и он уходил в ближайший паб, чтобы не слышать требований жены и не видеть любящего взгляда страдающей дочери. Но однажды его жена решительно загородила собой дверь и слабым, но твёрдым голосом потребовала, чтобы он привёл врача. Разглядывая её бледное лицо с тёмными кругами под лихорадочно блестевшими глазами, похудевшие руки и потускневшие волосы, он с раздражением пересчитал свои скудные средства и сквозь зубы пообещал выполнить возмутительное требование жены. Только после его клятвенного заверения, женщина, шатаясь, отошла от двери и как подкошенная рухнула на кровать. Он же сам весьма не торопился выполнять, как он считал, капризы жены, вызванные её истерическим и слишком возбудимым, свойственным всем женщинам, отношением к жизни. И только ближе к ночи врач был приведён. Это был недоучившийся студент, который мало смыслил в медицине, но более чем скромно брал за свои консультации. Это устраивало мистера Смита. И, не считая нужным тратиться на сведущего лекаря, он привёл дочери недоучку, который понятия не имел, как её лечить. Он ограничивался кровопусканиями, которые только больше ослабляли ребёнка, приближая её конец, и припарками и примочками, которые совсем не помогали. В результате подобного «лечения», через четыре дня ребёнок умер на руках безутешной матери. Смерть дочери как громом поразила мистера Смита. И ещё более его изумило, что его всегда покорная и кроткая, незлобивая и спокойная жена как фурия набросилась на него с криками и обвинениями. Она швыряла его кляссеры с марками - давно уже ненужным хламом пылившимся в шкафу, его заметки о Джеке Потрошителе, что некоторые долетали даже до камина. Сгореть им было не суждено, поскольку из-за отсутствия денег угля топить камин у них не было. Наконец она изорвала и швырнула ему в лицо его томик стихов. Этого он уже не смог стерпеть. И впервые в жизни он ударил жену. От его пощёчины ослабевшая женщина отлетела в другой угол комнаты, ударившись о кровать и потеряв сознание. Он постоял над ней несколько минут, но, видя, что она не приходит в себя, в сердцах плюнул и ушёл, хлопнув дверью. В этот день он напился больше обычного и пришёл под утро, еле держась на ногах. Не обратив внимания на закрытую дверь спальни, он уселся в передней комнате на стул и, положив голову на стол, забылся сном. Очнулся он, когда уже был полдень. Дверь спальни была, по-прежнему, закрыта. Мучимый раскаянием, он открыл дверь и вошёл в комнату. Его жена лежала в кровати и смотрела в окно. Она не повернулась на его появление и не ответила на его слова. Снова и снова он обращался к ней, но она не сводила глаз с окна, за которым белел кусочек неба. Её упорное молчание рассердило его тем более, что в нём он чувствовал безмолвный упрёк, и чувство вины снедало его. Он не посмел снова ударить жену, чтобы она заговорила с ним или хотя бы встала с кровати, чтобы заняться своими обязанностями. И в ярости он снова ушёл в паб.