- Спасибо, святой отец, - натянуто произнёс мистер Смит. Как любой протестант он с недоверием относился к папистам. – Но в данный момент я нуждаюсь в ином покое.
- Ну как бы там ни было, здесь я буду ещё два дня. А потом отплываю на материк. Если я вам понадоблюсь, Бартал подскажет, где меня найти.
- Вы очень любезны, - холодно сказал мистер Смит.
Он явно ждал, когда священник уйдёт. Но тот, словно не замечая нараставшего напряжения, сидел, сложив руки перед собой и застывшим взглядом смотрел в одну точку. Очнулся он лишь тогда, когда хозяйка поставила перед ним тарелку и стакан с водой. Он с грустной улыбкой поблагодарил её и молча начал есть. Мистеру Смиту не оставалось ничего иного, как докончить свою трапезу и попросить хозяина показать ему комнату. Тот от избытка чувств, готовый уже обнять и расцеловать гостя, повёл его на второй этаж.
Комната была проста и незамысловата, как и всё в этом доме и на этом острове. Простая кровать, грубо сработанный стол, стул, добротный потемневший от времени шкаф, столь же солидный комод и глиняный кувшин в простом жестяном тазу. Всё по-спартански сурово и просто. С трудом избавившись от ставшего после возлияний излишне дружелюбным хозяина, мистер Смит разместился и решил побродить по острову, расспросить местных жителей о легендах и преданиях. Не может быть, чтобы вы этой суровой местности с отвесными утёсами и узкими фьордами и наверняка с сонмом пещер и тоннелей нет своих ужасных историй, нет привидений, нет легенд. Евфимия Ольгердова говорила о скале на каком-то здешнем острове, а моряк на берегу – о русалках. Надо это вызнать.
Чувствуя, как всё сильнее ему хочется окунуться в ужасы и пощекотать себе нервы, мистер Смит распахнул дверь и вышел в коридор. Там он наткнулся на хозяйку, которая держала в руках таз с бельём. Её суровое лицо было без тени улыбки, а внимательные серые глаза, казалось, читали в его душе.
- Я не знаю, зачем на самом деле вы здесь, - холодно начала она без намёка на симпатию или приветливость. – Что ваш рассказ заставил меня думать о вас – я оставлю при себе. Но одно то, что Старуха Герда не захотела приютить вас, говорит о том, что вы появились на острове не с добрыми намерениями. И чем скорее вы уедете – тем лучше.
Мистер Смит был удивлён. Его раздосадовала проницательность этой простой женщины и возмутила её фамильярность.
- Вашему мужу не нужны деньги, которые я плачу? – язвительно спросил он.
- Пока вы ещё ничего не заплатили, - холодно парировала женщина, передвинув таз на другой бок и уперев его в бедро. – А мне и моему мужу дорог покой и умиротворение, в котором мы жили. Теперь, с вашим приездом, боюсь, этому пришёл конец.
Она повернулась, чтобы уйти.
- Почему? – требовательно спросил мистер Смит, останавливая её.
- Спросите Старуху Герду, - не поворачиваясь, ответила хозяйка. – Она вам понятнее объяснит. Я не умею складно говорить.
Она поправила таз и молча проследовала мимо недовольного постояльца. Тот едва не двинулся, чтобы придушить эту наглую крестьянку. Но взял себя в руки. Слава богу, жажда убийства ещё не овладела его разумом. Но он начал склоняться к мысли, что некоторым человеческим особям решительно нечего делать на земле, и убийство их – благо для окружающих.
Весь день он провёл, разгуливая по острову, который обошёл вдоль и поперек часа за три. Он любовался однообразием пейзажей, полуприкрытых туманной дымкой. Дойдя до рыбачьих хижин, он мог насладиться рассказами старого полуслепого моряка, которого застал в одиночестве, как тот в детстве вместе со своими соседями и братьями выходили на забой гринд – чёрных дельфинов, - когда они ещё проживали на Воаре. Сейчас этим промышляют его сыновья, которые живут на Кальсое и Куное со своими семьями. Дочери его разъехались на Борой и Сувурой. Мистер Смит спросил его, почему он остался здесь, на Стоура-Дуймун? Ведь он здесь один, без помощи и поддержки. На что старик, улыбаясь в белую бороду и глядя куда-то в одно ему видимое место своими слепыми глазами, отвечал:
- Я старик, я слаб. Я ни на что не годен. Даже, как нянька своим внукам я не сгожусь. И какой из меня пастух? Да овцы разбредутся по острову – я не замечу. А у моих детей и без меня забот хватает. У них семьи. Их нужно поднимать на ноги. И им некогда следить за старым слепцом. Всё, чему я мог их научить, я научил. А теперь их время. Моё – здесь. Когда они могут – навещают меня. Но и это скоро закончится – я слишком зажился на этом свете.