Он повернулся к священнику.
- Вы говорите об умиротворении. А что вы, католический священник, можете знать о тяготах жизни? Об отчаянии, когда видишь своего умирающего ребёнка? О бессилии, когда ваша жена винит вас в его смерти и повёртывается к вам спиной, вместо того, чтобы утешать? Что вы знаете о происках завистников, что наживаются на вашем таланте, считая вас недостойным даже стоять с ними рядом? Бог! – вскричал он, вскидывая кулак к свинцовому небу. – Я ненавижу бога! Я его презираю! – Он гневно запахнул пальто, повернувшись, чтобы уйти.
- Бог не даёт страданий, которые вы не можете перенести, - спокойно произнёс священник. – А счастье? Для бедняка счастье, когда есть похлёбка к обеду. А богачу и лишний бриллиант не принесёт радости.
- Вы сами сказали – бедняку, - произнёс мистер Смит, развернувшись к священнику. – А я не хочу быть им! Я хочу купаться в золоте и жить в роскоши! Но это далось не мне. Бог не рождает всех равными. Но поклонения требует одинакового.
- Бог хочет любви…
- За что? – перебил его мистер Смит, меряя шагами клочок утёса. - За что мне любить его? Он не сделал мне ничего хорошего!
- За хорошее любить легко, - так же спокойно произнёс священник. – Гораздо труднее возлюбить врага, беды и лишения.
- А зачем их любить? – Мистер Смит наклонился к его лицу. Хоть они и были почти одинакового роста, но священник невольно сжался под его ненавидящим взглядом. – Почему я должен возлюбить врага? Почему я должен его простить? Чтобы он ударил в спину, когда я не жду? Или придушил меня во время «дружеских» объятий? Нет, падре, ваша религия для рабов и их хозяев. С такой моралью просто руководить послушным стадом, когда надо – требуя его поддержки, когда выгодно – осуждения иных взглядов, религий и поступков. А в крайних случаях требуя жизни, оставаясь живым самому. Я презираю такое лицемерие и самообман. Вы делаете деньги из воздуха, затуманивая пастве голову и создавая из них послушных животных.
Он помолчал.
- Вам легко быть оторванным от мира – вы его не знаете. Вам неведомы человеческие страдания. Целибат[2] избавил вас от жестокой боли пережить своего ребёнка. Избавил вас от отчаяния видеть его страдания.
- У вас умер сын? – участливо спросил священник.
- Дочь. – Мистер Смит снова сцепил руки за спиной, прямо глядя на горизонт. Вся его поза изображала вызов стихии. Его вздёрнутый подбородок демонстрировал угрюмое упрямство, а слегка покачивающаяся от ветра фигура твёрдо крепилась на широко расставленных ногах.
- Ваш бог забрал у меня дочь и жену. Вот его благодеяния и любовь.
- Расскажите, - попросил священник, повернувшись к нему.
Помолчав, мистер Смит начал рассказывать священнику историю, которую до этого рассказывал Барталу Дьюрхусу. Однако на этот раз он приправил её душераздирающими подробностями и леденящими кровь ужасами, которые частью придумал, частью вспомнил из прочитанного. Перед священником он разыграл целый спектакль из своего горя, действительного или вымышленного, рисуясь в его глазах и возвышаясь в своих. Он живописал мрачные трущобы Лондона, пытаясь вызвать содрогание мерзостными подробностями и недостойными нравами, царящими там. Он упирал на то, что он, хороший человек, был вынужден жить в этой клоаке и терпеть лишения, которых не заслуживал. Он обвинял свою жену и поносил соседей, выставляя себя несчастным человеком, которого никто не понимает, но все стремятся оскорбить и унизить. Если бы его сейчас видела Алва Дьюрхус, она бы не стала слушать дольше пяти минут эту пафосную трагедию и торжество лицемерия. Плюнув с досады, она ушла бы хлопотать по хозяйству, не проронив ни слова сочувствия. Священник, несмотря на все нападки мистера Смита, не был человеком, оторванным от мира. Он видел всю фальшь своего визави. Но вместе с тем он знал, в какие причудливые формы может обрядиться горе, отчаяние и безнадёжность, как каждый человек переживает свои беды. Он встречал и самолюбование, и внешнее равнодушие, и саморазрушение, и неприятие своей вины, и поиск виноватых, и громогласные переживания, и стремление к одиночеству, и самобичевание. Поэтому он подождал, пока мистер Смит закончит свой спектакль, чтобы, спокойно глядя на горизонт, произнести участливым тоном: