Но через много лет новому королю понадобился укреплённый замок на границе, и он приказал одному из дворян жениться на немолодой уже наследнице. Клэр, приближавшаяся уже к четвёртому десятку, оказалась хорошей женой и подарила своему мужу троих детей: двух мальчиков и девочку, закрепив за ними свой родовой замок.
С течением времени и в результате политических ветров владения барона Ганса оказались во власти её мужа, поскольку наследников у доброго господина не было, а земля, в результате войн ходившая из одного королевства в другое, осталась за королем Франции.
Ещё когда носила первого ребёнка, Клэр приказала уничтожить старую церковь и засадить эту местность деревьями и кустами. Опасаясь чёрного влияния своего отца и его проклятых ритуалов, она попросила местного кузнеца выковать для своей семьи семь реликвий, чтобы они охраняли её, её мужа и будущих детей от князя тьмы и человеческих проклятий. В каждую освящённую реликвию был вложен кусочек мощей святой или святого для придания силы и святости самим реликвиям и тем, кто их будет носить. Её дети передавали их своим детям со страшной легендой о безумном рыцаре Луи, добром бароне Гансе и несчастной дочери его Грете. Потомки рыцарской дочери разошлись по свету. Вместе с ними разлетелись и реликвии. Одна, как и я, и мои прадеды осели на этом осколке суши на краю света.
Бартал Дьюрхус замолчал. Молчал и мистер Смит.
Отголоски истории Бартала Дьюрхуса ещё витали в воздухе. И мистер Смит наслаждался ими, как некоторые люди наслаждаются сладостной музыкой. Наконец он услышал стоящую историю, наконец он может позволить своей душе смаковать её, как гурманы смакуют вино.
Когда первый его восторг прошёл, он ещё раз посмотрел на медальон на шее Бартала Дьюрхуса. Затем перевёл взгляд на его жующую физиономию и толстые пальцы, державшие хлеб. Волна презрения поднялась у него к этому добродушному толстяку и он, холодно попрощавшись, пошёл от него в сторону огромных валунов, стерегущих берег со стороны океана. Расположившись у одного из них, он с задумчивым видом оглядывал берег далеко внизу, который лизали серые мутные волны. Его блуждания по острову пробудили аппетит, и он решил вернуться в «господский дом», чтобы пообедать. А после можно будет попытаться разговорить Евфимию Ольгердову – «Старуху Герду». Особенно делать на острове было нечего, поэтому сказки этих глупых островитян были единственным его развлечением.
Успокоившись таким образом, мистер Смит пошёл обратно.
Простые блюда сытного обеда оказали на него расслабляющее действие, и, опьянённый свежим морским воздухом и несравненным элем Алвы Дьюрхус, он заснул. Непривычная оглушающая тишина и тихий шёпот ветра убаюкали его.
Проснулся он часа через два весьма отдохнувшим и полным сил и, чувствуя энтузиазм, направился на поиски знахарки.
Он застал её копошащейся в своём огороде. На её плечах лежала шаль необычайной формы – в виде бабочки, вывязанная замысловатым рисунком. Он некоторое время наблюдал за её уверенными и неспешными действиями.
Наконец она разогнулась, небрежно откинула волосы со лба и неторопливо повернулась к стоящему за каменной стеной заборчика мистеру Смиту.
- Что вы хотите? – спросила она так, как будто они расстались пять минут назад.
Неприятно удивлённый её замкнутостью, невежливостью и холодностью, он ожидал увидеть, по крайней мере, страх в её глазах. Но его не было. Была только бесконечная усталость и покорность судьбе, весьма напоминавшая обречённость. Это отчасти заставило его воспрять духом.
- Я хочу знать о русалках, - столь же бесцеремонно сказал он. Женщина вздохнула. – Кого я ни спрашивал на вашем острове, все от меня отделываются, как будто я попрошайка на паперти. Вокруг ваших русалок прямо заговор молчания. Что такого ужасного в вашей сказке, что все прямо немеют, когда я их спрашиваю?
Евфимия Ольгердова некоторое время смотрела на него ничего не выражающим взглядом. Мистер Смит поёжился: видимо, именно так – равнодушно и бесстрастно – смотрит удав на кролика перед тем, как его заглотить. Но он вспомнил, как она уступила его настойчивости недавно и рассказала свою историю. Однако сейчас она, видимо, не собирается быть снисходительной.