6
Возвращалась кавалькада в полном молчании. Мужчины отделились от группы, вернувшись к своим делам. С Евфимией и Алвой остался только седобородый мужчина, которого все звали только по имени – Ингольф. На выходе из пещеры он предложил оставить кого-нибудь в качестве охраны, но более молодые мужчины не согласились.
- Что тут может произойти? – спросил один из них. – Покойник сам никуда не уйдёт, красть там нечего. А тот, кто приволок туда отца Фолкора, явно хотел воздать ему какие-то почести: уложил посреди пещеры, свечи зажёг… Поэтому вряд ли он будет таскать его с места на место.
Остальные согласились с ним. И лишь седобородый Ингольф возражал. Однако страх столкнуться с неведомым обитателем пещеры развязал языки мужчинам, и они приводили всё новые доводы против охраны этого места. Ингольф в конце концов сдался, мрачно поглядывая на них.
Когда все разошлись, он вместе с женщинами направился к дому Алвы, бормоча что-то себе под нос.
Комната отца Фолкора была небольшой, и как все комнаты в этом доме весьма просто обставленной. Вещей у священника было немного: несколько смен белья, чистая сутана, церковные предметы, в которых Алва ничего не понимала, потрёпанная библия на латыни и саквояж с какими-то склянками и порошками. Из всех бумаг была только пухлая тетрадь, из которой вываливались отдельные листы, запрятанная глубоко в мешок среди остальных вещей. Алва передала тетрадь Евфимии. Та заглянула в конец, чтобы прочитать последнюю запись. Это оказалось чем-то вроде дневника, размышления человека, без указания имён и дат. И последняя была написана, видимо, в день приезда отца Фолкора.
«Сегодня встретил на острове англичанина. Его душа во мраке, но хуже того, что он сам не понимает, что губит её. Не знаю, что у него случилось в прошлом, но в настоящем он мостит себе дорогу в ад. Несчастный человек. Сколько таких я видел в Англии, Дании и на континенте. Он считает, что имеет право делать несчастными окружающих просто потому, что несчастен сам. Я попытаюсь поговорить с ним. Но, боюсь, моих усилий будет недостаточно: он протестант, и уже поэтому относится с недоверием, презрением и ненавистью к моему сану. Но я попытаюсь вернуть его к свету. Плохо то, что с такой же саксонской надменностью и презрением он относится и к нашему доброму хозяину и его жене: они так радушно приняли его…»
Дальше, видимо, запись была сделана спустя какое-то время в тот же день.
«Сегодня я посетил её. Она была спокойна. Надеюсь, что лекарств, которые я привёз, ей хватит продержаться до моего следующего приезда. Мы сидели на песке и смотрели на закат. Я рассказывал ей о боге и его милости, пытался показать ей красоту природы, в которой она живёт. Но бедное дитя постоянно отвлекалась. Она хотела есть. В последнее время она постоянно голодна. Возможно, у неё и ум ребёнка, но тело давно взрослой женщины. Она, несомненно, испытывает плотское вожделение, потому как иногда без причин становится грубой и агрессивной. Один раз она даже хотела укусить меня, когда я попытался её приласкать. Пришлось обмануть доброго аптекаря, чтобы дал мне лекарство для беспокойной прихожанки, страдающей нервными припадками. Надеюсь, бог мне простит эту маленькую ложь. Но я ведь не соврал полностью. Просто не договорил правду. Если бы я мог, я бы исповедовался епископу. Но это мой крест. И несправедливо, что за мой грех расплачивается невинный ребёнок. Грехи родителей падут на детей их до тринадцатого калена. Воистину, тяжкая ноша осознавать, что ты обрекаешь потомство на наказание за собственные грехи. Бог в мудрости своей не зря так постановил: многих это уберегло от потери свой души и наставило на путь благодати. Жаль, люди этого не понимают. Не понимают того, что человек ответственен не только за свои грехи, но и за грехи предков и наказания потомков. Хорошо, что моё бедное дитя не сможет иметь своих детей: для меня итак тяжко осознание того, что я обрёк её на такую жизнь. Это моё наказание. И я смиренно его принял много лет назад и терпеливо несу. Но это очень непросто: не имея возможности воплотить свои плотские желания, она становится очень злобной. И пока не поест, с ней невозможно общаться. Я со страхом жду возвращения в Данию: она умрёт здесь без меня. В прошлый раз я оставил ей достаточно еды, засолил рыбу, накоптил мяса, оставил галет, сухарей и засушенных овощей… Научил её саму ловить рыбу у берега… Однако, когда я приехал, она была голодна и глодала кости овцы, которую сумела утащить у моего доброго хозяина. Бедное дитя! Мне всё труднее приезжать к ней. А что будет, если мне откажут в моих поездках? Может, стоит сложить сан и переехать сюда, чтобы быть с ней? Наверное, так будет лучше. Надо будет подумать над этим. Займусь разведением овец и ловлей рыбы, как эти простые добрые люди. А чтобы никого не пугать, уеду с ней на Луйтла-Дуймун или Кольтур. Даже Стоура-Дуймун и Мичинес довольно обитаемы, чтобы жить здесь, с ней. До сих пор удивляюсь, как её здесь никогда не видели…».