Дни текли медленно. Дождь и не собирался прекращаться. Припасы быстро заканчивались, и Бартал мрачнел всё больше.
После того, как пропал шестой полицейский и не появились предыдущие пропавшие, у Бартала Дьюрхуса лопнуло терпение. Не дожидаясь приезда специалистов из Дании, он подначил островитян и оставшихся растерянных датских сыщиков с фарерскими полицейскими завалить камнями входы в пещеры. Его порыв был встречен с вялым энтузиазмом, и камни медленно, но верно и основательно закрыли вход в пещеру, где были найдены останки отца Фолкора. Бартал сам таскал с побережья огромные валуны, отдыхая через каждые пять минут. Алва на это смотрела, скептически поджав губы, но ничего не говорила.
- Пусть они займутся хотя бы этим делом, чем бессмысленно бродить по острову, теряться в пещерах или быть растерзанными той страшной женщиной, - говорила Евфимия Алве. – Чем больше у них заняты руки, тем меньше ненужных мыслей в голове.
- А как же те, которые остались в пещерах? – хмурясь, спрашивала Алва.
- Значит, будут кричать, пока их не услышат, или сами будут искать другой проход, - пожала плечами Евфимия. – Их предупреждали. Так что, сами виноваты.
Слыша эти циничные слова, Алва хмурилась ещё больше.
Через неделю усталый и оборванный был найден на берегу один из пропавших фарерских полицейских. Он нашёл выход из многочисленных пещер, который пропустил Бартал и те, кто эти выходы заделывал. Он был голоден и страдал от жажды. Что он пил в пещерах, он предпочитал не говорить. Когда ему оказали первую помощь, он начал рассказывать фантастические истории о живущей в недрах острова гигантской женщине с рыбьим хвостом. По его словам, она была прекрасна, голос её был завораживающим, но вместе с тем она была чудовищно жестока: один раз она погналась за ним с намерением вырвать его сердце. Остальные полицейские только качали головами, списывая его россказни на галлюцинации от голода, блужданий в темноте среди каменных стен и обезвоживания. Но Алва и Евфимия, внимательно выслушав его рассказ, от повторения к повторению становившийся всё фантастичнее, и отбросив всё самое невероятное, пытались добиться от него, где именно он видел это чудовище. Но мужчина не мог ответить: он потерял счёт, сколько и каких поворотов и тоннелей он пропустил, пока спасался от неё. Тем более, что всё это происходило не на открытом пространстве и свежем воздухе, где можно было бы найти ориентир, в крайнем случае, холм, с которого можно обозреть местность. Осознав бесплодность своих усилий, женщины оставили его в покое. А Бартал, вдохновлённый тем, что нашёлся очередной пропавший, с ещё большим энтузиазмом стал заделывать дыры в скалах. Однако желающих помогать ему становилось всё меньше. И со временем катать камни по острову Бартал стал один. Это его не обескуражило. Наоборот, чем тяжелее ему становилось, тем упорнее он продолжал свои дела. Алва ничего не говорила, хотя считала его действия бессмысленными. Конечно, Стоура-Дуймун не Кальсой, который за обилие тоннелей фарерцы прозвали Флют (флейта), но пещер тоже хватало. И все их всё равно не заделаешь. Однако она была рада, что Бартал отвлёкся от пересчитывания овец и возмущений по поводу того, что которую неделю кормит толпу дармоедов, поскольку, благодаря этим самым дармоедам он успел перестелить и починить крышу, сделать новый курятник и остричь овец. Не все были рады подобной работе, но деваться было некуда: на острове нечем было заняться. Да ещё непрекращающийся дождь, который сводил с ума.
Мистер Смит, изнывавший от безделья, приходил в бешенство как от погоды, так и от трудолюбия скандинавов. Он вдруг почувствовал себя ненужным и обременительным. Что его бесило ещё больше. Он пытался подстерегать Евфимию, чтобы пугать, дразнить и всячески издеваться над ней, но каждый раз получал отпор. А однажды, когда он заявился в её дом, она как бы нечаянно пролила на его пальто какую-то жидкость, от которой его пальто задымилось. Невозмутимо попросив у него прощения, она как бы невзначай сказала, что, если бы эта жидкость попала на кожу, был бы ожог. Мистер Смит едва не задушил её тогда от ярости. Но она как раз нарезала какие-то травы, и нож в её руках совсем не понравился мистеру Смиту. Тем более, что убивать человека на острове посреди океана, набитом полицейскими, ему показалось совсем уж глупо. И он выместил свою ярость на несчастных птицах, швыряя в них камни. Вид трепыхающихся покалеченных телец отчасти привёл его в чувство, что-то смутно напомнив, и он возжелал уйти снова в забой гринд. Но Синдри уехал к своей семье, редкие рыбаки ушли дальше в море по своим делам, полицейские-фарерцы растеряли свои навыки в столице, а сыщики-датчане никогда этих навыков не имели: у них были свои национальные развлечения. Промаявшись несколько недель, мистера Смита осенило: он же может описать здешние события, присовокупив свою фантазию, и по возвращении в Лондон продать газетчикам. А может – кто знает? – ему удастся издать книгу, пойдя стопами Брэма Стокера, придумавшего Дракулу. А он придумает не мистического вампира, а драугра. Хотя, придумывать особо было и нечего: садись и записывай эти ужасы. Утвердившись в этой мысли, он чуть не бегом бросился в свою комнату, и несколько дней жители острова отдыхали от его язвительности, интриг и ненависти. Один из датских сыщиков даже заскучал без него: не с кем было спорить по самым разнообразным поводам. А мистер Смит писал, не прерываясь даже на обед, захваченный вдохновением, которое его не посещало даже во времена его поэтических попыток. В своё повествование он вставил легенду, переписанную с украденной у полицейского бумаги отца Фолкора, добавив ужасов и крови, которых наяву жаждал сам. Репортаж получился впечатляющим, и он уже предвкушал лавры гениального писателя и солидный заработок. Надо только исхитриться остаться в живых и суметь уехать с этого острова, когда всё закончится. Тревога закралась в его душу – его вполне могут обвинить в убийстве священника. Но он тут же успокоил себя: свидетелей не было, улик он никаких не оставил, ибо просто не мог ничего оставить, а показаний против себя он не давал и ни в чём не признался. Ну а что там подумал датский сыщик и о чём он догадался – это к делу не пришьёшь. Так что, он чист. Всё будет хорошо.