– Неужели так уж невозможно, Адри? Я каждое утро просыпаюсь, отчетливо зная, что мое сердце разорвется от любви к тебе. А вместо этого оно будто больше становится – вскоре не поместится в грудной клетке!
Мерзкая ундина рассмеялась, и Солотея попыталась приблизиться к замочной скважине, чтобы взглянуть на происходящее. В спальне уже горели свечи. Ирвинг обнимал Адриану и страстно целовал ее губы, тут же спускаясь ниже, к шее. Принцесса зажала рот ладошкой, чтобы не закричать. Глаза раскраснелись, и ей казалось, что она вот-вот сама обратится в слезы, за которыми пришла.
– Ох, Ирвинг, – томно выдохнула Адриана, когда король припал к груди жены, пока его руки пытались развязать корсет ее платья. – Только не при сыне, прошу тебя…
Принц заворочался, что-то бормоча, и его родители покинули комнату. Солотея еще какое-то время сидела молча в этом платяном саркофаге, пока наконец не сжала руку на рукоятке клинка.
«Я избавляю его от мук жизни», – повторяла она про себя, подходя все ближе к люльке. При свете свечей она вскинула руки с зажатым орудием. Вдруг принц, будто почуяв подкравшуюся смерть, проснулся и взглянул на Солотею. То и вправду были глаза Ирвинга. А вот светлые волосы мальчуган унаследовал от матери.
«Они любят друг друга. По-настоящему любят. Они счастливы», – стала вторая мысль, пока новорожденный, сморщившись, смотрел на нее. Солотея убрала кинжал в карман, осознавая, что не сможет убить невинное существо. Она добьется слез русалки другим путем. А пока трепещущее сердце принцессы приказало ей взять карапуза на руки. Как и вчера, она прижала его к груди, только на этот раз ее руки не сулили ему смерть.
– Какой ты страшненький, – только и смогла вымолвить она.
– Со…Солотея? Это ты?
Принцесса обернулась к двери, в которой стояла королева.
– Филипп! – вымолвила она, упав на колени. – Прошу тебя, отпусти моего сына. Что тебе нужно? Зачем ты пришла?
– Мне нужны твои слезы.
На прекрасном лице Адрианы отразился неподдельный ужас.
– Зачем они тебе?..
– Я пока что пощадила твое дитя, но могу и передумать. – Солотея достала кинжал – Адриана вскрикнула, прижав руки ко рту. – Отдай мне слезы.
– Знаешь ли ты, что для того требуется? – дрожащим голосом вымолвила молодая мать, неотрывно следя за руками, в которых покоилась ее драгоценность.
– Да, забрать у тебя самое ценное. И я не стану его забирать, если ты добровольно согласишься помочь.
– Я была бы рада! Я отдала бы тебе все, не щадя себя, но русалочьи слезы, Солотея, это морская пена, в которую мы оборачиваемся, если наше сердце разбить. Ты угрожаешь мне жизнью моего сына, но соглашусь я или нет, только его смерть дарует тебе необходимое. Солотея, прошу тебя, пощади нас. Отпусти! Я… я оставлю Ирвинга, я оставлю его для тебя, только сжалься. Русалочьи слезы не принесут тебе счастья. Пойми меня, если не как мать, то как женщина!
Солотея смотрела на Адриану, уже почти лежавшую на полу в одном неглиже, пока ее душа металась, пытаясь найти выход.
– Откуда мне знать, то ты не врешь? Вдруг ты только говоришь, что не можешь отдать мне слезы?
– Зачем они тебе, Солотея?
Принцесса отвернулась от Адрианы, заставив ту издать стон, а затем ответила, повернувшись через плечо:
– Я заключила сделку с ведьмой. И сегодня мой последний шанс, до рассвета.
– Это я виновата, – призналась пустым голосом Адриана. – Когда-то и мой путь к свободе лежал через чью-то загубленную судьбу. Я обменяла твою жизнь на свою мечту. И я не сожалею об этом. Если моему сыну грозит смерть от твоей руки, то я не стану давать тебе на то свое согласие. И все же прошу: пощади нас.
Тон, которым было сказано последнее слово, напомнило Солотее, как она молила ведьму отпустить ее. Как та отказывалась поначалу и как легко согласилась.
«Она всего лишь хотела получить свое. Я не стану марионеткой в ее руках. Не стану больше ей служить. Лучше гореть в гиене огненной».
И принцесса, собрав остатки человечности в своем израненном и истерзанном теле, бросила младенца в колыбель и двинулась к балкону.