Оторвавшись от него, Адриана вгляделась в сонное лицо Ирвинга.
«Как же он молод и прекрасен», – подумала морская дева, убирая с лица принца налипшие пряди. На суше послышался шум.
– К… кто ты?.. – слабо прошептал принц, щурясь от лучей заходящего солнца прямо за спиной русалки.
Тонкий голосок Адрианы пролетел над мягко обивающим берег приливом, заставив Ирвинга закрыть глаза и обмякнуть. Русалка продолжала петь, призывая к условленному месту принцессу, что с небольшой группой монахинь спешила к суровым берегам.
– Господь всемогущий, неужели корабль затонул? – уловил тонкий слух Адрианы.
– Кажется, я вижу кого-то! Вон там!
Перламутровый хвост скрылся в подкатившей волне в аккурат перед появлением принцессы. Вынырнув за ближайшей скалой, Адриана с безразличием наблюдала за разворачивающейся картиной: как девушка упала прямо на грудь принцу, проливая жалкие слезы, окропившие рубашку меньше, чем накатывающие валы; как к ним подошли, вздыхая, причитая и вознося молитвы человеческому божеству, три монахини в длинных платьях. Холодные глаза русалки неотрывно следили за мужчиной, согнувшем ногу и приподнявшемся на локтях. Ирвинг осматривался, и она знала, кого он ищет. Знала, что песня и поцелуй заставит искать ее среди всех встречающихся ему женщин. Искать и не находить.
Адриана не имела ни малейшего понятия, зачем принцессе понадобился этот красавец. Однако знала: спасенный из морской пучины больше не принадлежит себе, угодив в сети опаснее рыболовных.
«Тук-тук. Тук-тук», – слышала Адриана биение в его груди, даже когда он, поддерживаемый монахинями, скрылся за песчаным барханом прибрежной полосы.
Ни в одном из королевств, делящих одно море на троих, люди не слышали легенд о моряках, выживших после кораблекрушения. Русалки никогда и никого не спасали. Для этого океан бороздили дельфины.
Светловолосая русалка с жемчужным хвостом искала свободы. И она начиналась там, где заканчивалась свобода принца Ирвинга из Гастонии.
Глава 3. Греховная страсть
Солотея кружила вокруг принца, не жалея ни каблучков на своих туфельках, ни кружевных вставок на рукавах платьев. Ее воспитательницы с гордостью и благодушием взирали на принцессу, что была так нежна, так добросердечна к выжившему молодому человеку. Они в своих сердцах и вслух воздавали ей почести и благодарности, видя, как она денно и нощно дежурила возле впавшего в горячку от объятий ледяного моря принца. Некому было сказать ее нянькам, что за мысли подталкивали их благочестивую воспитанницу к такой самоотверженности и ласке к незнакомцу.
Солотею охватила греховная страсть. Стоило ей взять принца за руку, как грудь ее начинала вздыматься все чаще, а плотный бархат и корсет, сдерживающие набухшие груди, хотелось снять с себя, чтобы освободить от изнуряющего плена. Принцесса то и дело сжимала бедра, стоило ей во время смены одежды у принца, засмотреться на его крепкое тело и сильные руки. А когда глаза ее натыкались на небольшой холм в области паха, Солотея до крови закусывала губы, с жаром представляя удовольствия, о которых фрейлины часто шептались во дворце.
Юная принцесса десять лет провела при церкви, воспитанная в скромности и молитвах, целиком отдавая себя любви и служении Богу. На семнадцатом году она наконец смогла покинуть стены святой обители и вернуться ко двору, где ее почти сразу намеревались отдать за богатого вельможу. О венчании пока речь не шла, король с королевой перебирали варианты, подыскивая самый выгодный союз, но слухи ползли далеко вперед их планов, и Солотея знала, что не далее, чем через год, они решат ее судьбу.
Принцессу сразу же вывели в свет, демонстрируя всем желающим ее красоту, образованность и богобоязненность, привитую монахинями. «Выгодная партия», – называли ее на всех балах. И вот на одном из них она повстречала Ирвинга. Статный темноволосый принц с пронзительно-голубыми глазами запал в самое сердце принцессы. Холодный, неприступный – он казался ей божеством. Ирвинг был старше Солотеи на семь лет, но не в том заключалось его нежелание жениться на ней. Для Гастонии это невыгодный союз. Баарла, и раньше не славившаяся богатствами и возможностями, не представляла для них ни торговой, ни дипломатической ценности. В отличии от той же Зенитии.