Солотея настолько обезумела от любви к принцу, что однажды упала в ноги отцу, умоляя выдать ее за Ирвинга. Король, впрочем, осознавая бессмысленность ее просьбы, приказал выпороть принцессу за такую выходку. А затем кара постигла и монахинь. Его Величество считал любые проявления чувств – греховными, а такую ярую просьбу дочери он отнес к сладострастию. Двадцать ударов розгами остудили пыл Солотеи лишь на время. Чем ближе приближался срок решения родителями ее судьбы, тем отчаяннее она цеплялась за любую надежду. А общение с высшим светом лишь разожгли низменные желания юной девы. По ночам ее руки блуждали по ее грудям, ощупывая и лаская соски, а затем заползая в ложбинку между ног, пока она не раздражалась от непонимания и неопытности, все больше убеждаясь в необходимости близости с принцем.
Пока в один погожий день она не узнала, как получить желаемое. Русалочья заводь. С ундиной можно было заключить любую сделку, и Солотея считала себя победительницей, когда единственной платой за помощь стал ее преданный слуга.
На третий день лихорадка, завладевшая принцем, спала, и он к радости своих спасительниц очнулся. Солотея смогла даже напоить его, с трепетом в низу живота наблюдая, как тонкая струйка воды стекает по его подбородку, резво сбегает по шее и впитывается в мокрую от пота рубашку, открывая ее взору тело мужчины. Будь ее воля, она бы отдалась Ирвингу здесь и сейчас, как грязная портовая девка, но возможность выйти за него замуж, словно юркая птичка, была поймана ею в клетку, дверцу которой она и не думала открывать.
На четвертые сутки карета с наследником Гастонии и принцессой Баарлы выехала на родину Ирвинга. Из монастыря, в котором он провел три ночи, до столицы его родины два дня пути на тройке. Ирвинг был несказанно благодарен Солотее, а потому, как только оправился, сразу же пригласил ее с собой, чтобы рассказать родителям и показать подданным свою спасительницу. И не было для Солотеи в тот час большего счастья, чем его широкая улыбка и мягкие руки, что на мгновение сжали пальчики ее рук, облаченные в атласные перчатки. В тот краткий миг перед ее глазами пронеслись образы их венчания, уши уловили звон церковных колоколов, а сердце пообещало покаяться в грехах пред Богом и священником в память о погибшем Сатре.
Просторная карета, вместившая в себя Ирвинга, Солотею и одну из монахинь, довольно скоро прибыла в столицу. В дороге спутники молчали. Солотея ловила на себе благосклонные взгляды принца сквозь вуаль шляпки, ее сердце замирало и трепетало всякий раз, когда после тряски он нежно спрашивал у нее:
– Не ушиблись, Ваше Высочество?
– Нет, Ваше Высочество, – с придыханием отвечала она, краснея и бледнея в одночасье. Она толком и не заметила холода кареты, всю дорогу испытывая жар волнения и ожидания грядущего предложения.
«Скорей бы приехать! – думала она, выглядывая в узкие окна. – Скорей бы сказать заветное "Я согласна!"».
Но ни через день, ни через два принц так и не попросил ее руки. Ей как его спасительнице было предложено оставаться в гостях сколько угодно долго. На исходе недели Ирвинг позвал ее в сад. Монахиня, ни на шаг не отступающая от воспитанницы, была отправлена подальше, так, чтобы пара беседующих людей оставалась ей видна, но их разговор не долетал до ее любопытных ушей.
– Признаться, мне не хватало духу Вам открыться. В ночь, когда я был спасен, со мной приключилось истинное чудо. Его явил не Господ наш всемилостивый, а женская рука.
Юркое сердечко принцессы замерло, а затем пустилось галопом, заставив ее руку взметнуть веер и начать себя обмахивать. Грудь то и дело норовила выпрыгнуть из тесного кольца узкого корсета.
– Скажите мне, милая Солотея, – обратился к ней принц, приложив руки к сердцу, – слышали ли Вы в ночь моего спасения чудную песню?
– Слышала, Ваше Высочество, – вымолвила принцесса.
– Вы ли это пели?
– Я, – тут же ответила Солотея, зардевшись, но не от скромности, а от переполнявших ее чувств, чего Ирвинг, по незнанию, не смог бы различить.
– Спойте же мне, будьте любезны. И завтра же мы обвенчаемся, ведь я знаю, что люблю ту, чей чудный голос проник в мое сердце и вот уже неделю терзает душу.
Солотея замерла, кружевной веер упал на доски террасы, где они беседовали, а следом, туда же, упала и она сама.