15.
_ Неужели не дождалась? Или и не ждала вовсе? – со страхом думал он. Да и винить-то её не в чем – ведь не обещала ничего.
Спросить было не у кого. Иногда, правда, бабка писала, но из её писем про Машу он ничего не смог почерпнуть. Ребят из посёлка рядом не было – они попали в другие части. Так и служил в неизвестности, храня в сердце то, что его по-настоящему беспокоило.
9.
Маша уже третий день находилась в больнице. Родила девочку. Она пыталась вспомнить, насколько больно было, что говорила, какие слова кричала, что обещала, – но полностью вспомнить не могла. Хотя бы потому, что боль, казавшаяся нестерпимой (а это Маша помнила, что было нестерпимо), прекратилась. Она помнила, что кричала:”Никогда больше рожать не буду!”. Но почему кричала, теперь понять не могла. Да, боль была, но как же без неё. Зато родилась такая чудесная девочка, которая так сладко чмокала губами и тянулась к её груди.
Её красное личико казалось удивлённым и напряжённым, как будто она силилась разобраться, где же оказалась. Тёмные глазки, казалось, не мигали вовсе, чтобы побольше впитать информации. Это, конечно, Машина интерпретация, а она у каждой матери своя. Но то, что подтвердились разговоры других о материнстве – это точно. Маша почувствовала такое умиление и удовлетворение при взгляде на дочку, что большего и не бывает. А самое главное, что поняла своё теперешнее предназначение – всеми своими силами защитить и воспитать это маленькое существо.
Молока появилось много. Она даже другим мамашам отдавала, у которых его недоставало. Если до больницы девушка, а мы будем называть её так в силу возраста и для удобства, постоянно думала об Олеге, то теперь только о дочке. Не голодная ли она, не мучают ли бедную колики или что-то ещё, но связанное с ребёнком.
Посетители были. И, конечно же, это родители. А больше и некому. Поэтому девушка очень удивилась, когда в палату вошла Серафима Фёдоровна. В общем-то, это было удивительно и для собой Серафимы Фёдоровны, но так сложились обстоятельства.
Дело в том, что колдунья, которая три дня назад решила извести соседскую корову и ждала вестей от своей помощницы о результатах предприятия, тогда же и дождалась их, но не таких, каких хотелось. Мавка прилетела к ней вся порванная, грязная, с размазавшейся краской на лице, а главное, заикающаяся, если так можно сказать о нечистой силе и носителе её – кукле.
16.
Серафима Фёдоровна тоже выпучила свои глаза, которые стали такими же, как и у собеседницы.
_ Что случилось?
_ Меня там чуть ли не уничтожили.
Тебя же возможно уничтожить.
_ Меня нет, а куклу – да. И если я нахожусь в теле куклы, то и меня тоже.
_ Ну, давай, рассказывай! – с нетерпением допытывалась колдунья.
_ Меня обнаружила Мария. Она пошла доить корову, провела по шее, где я присосалась, и сбросила меня.
_ Ну и что? Тебе надо было накинуться на девчонку.
_ Я так и сделала, но она упала на сено, стала орать, как резанная, на её крик прибежали остальные. А корова с испугу на меня ещё и наступила.
Колдунье, несмотря на неудачу своего предприятия, стало даже смешно. Она представила себе эту сцену. Но надо было действовать дальше. Теперь девчонка знает о кукле. Кто её подбросил, вычислить не сложно. Пойдут разговоры. Мало того, что Тимофея теперь не видать, так и вообще из села могут выгнать. Нет, надо избавляться от девчонки.
_ Ну что ж! – сказала она, – Надо эту Машку извести.
_ Она теперь стала матерью, – с заминкой сказала мавка. Тема матери и дитя была её больной темой.
_ Так эта шалава ещё и ребёнка себе нагуляла! Я, так понимаю, её забрали в больницу?!
_ Да, сразу же вызвали Скорую. Ну, впрочем, я всё это уже не видела, потому что летела к тебе.
_ В больницу, так в больницу! Но с девчонкой надо разобраться.
И вот теперь она здесь. Уверенно шла по коридору, обходя все преграды. Её решительность была такой неуклонной, что персонал даже расступался перед грозной посетительницей. А в палате у Маши, кажется, сами стены задрожали. Портрет какого-то знаменитого медика, который висел напротив её кровати, казалось, даже повернул голову к входной двери. Маша мельком взглянула на подоконник и увидела, что стоящие там цветы поникли. Мистический ужас прокрался в палату и неясным маревом стал охватывать пространство.
А Серафима Фёдоровна остановилась перед дверью. Дождалась, пока медсестра выйдет и сама вошла внутрь. Но при входе что-то резкое шибануло в нос. Колдунья была чувствительна к запахам, но не настолько, чтобы что-то смогло её удивить. Но
17.
сейчас был как раз тот случай. Запах не противный, не приятный, не вкусный или наоборот. И не резкий, и не слабый. Это всё не те характеристики. Это был удивительно знакомый запах – собственной крови. Он исходил от младенца, который лежал вместе с молодой женщиной, уткнувшись ей в грудь.