– Ага, поймал! – Крабс вцепился Майе в волосы, плывущие по воде, пнул в бок морского петушка. – Кыш!
– Погоди! – Майя подняла вверх палец.
Вой повторился.
– Киты-убийцы! – Крабс чуть не свалился с Майиных волос.
Надменные киты-убийцы мало общались с морским народцем Нептуна. Они жили стаями, повинуясь только течениям и своей прихоти. Русалочка и Крабс, заметив огромные тени, даже не сразу поверили, что обитатели океана могут быть такими громадными.
Русалочка коснулась венца на волосах, и этот признак принадлежности к царскому роду придал ей храбрости.
– Мне кажется, – сказал Крабс, – киты чем-то страшно напуганы!
Майя теперь и сама в их грозном вое различала страх и боль.
– Вот они! – краб перебрался на плечо к Русалочке.
Следом за стаей шло китобойное судно. Майя могла рассмотреть людей на палубе и гарпунщиков у самого борта, грозные стражи океана позорно бежали.
Русалочка нырнула, уходя в глубину.
– Скажи, – потребовала она у Крабса, – почему киты боятся людей? Ведь они в десятки, в сотни раз сильнее человека?
– Но у обитателей моря нет людской хитрости. Нет металлических крючьев, которые вспарывают кожу и раздирают внутренности.
– Люди едят их?
– Нет, хотя они и неразборчивы в еде. Ловля китов и акулья охота – для людей просто забава.
Русалочка рванула к себе стебель водяной лилии, машинально измочалив его, и решила, что никогда не будет иметь дело с жителями верхнего надводного мира. Люди оказались страшнее и бессовестнее акулийцев. Акулийцы – те хоть понятно, зачем воюют. Многие поколения акулийцев объявляли войну то одному, то другому государству. И всегда с позором убирались в собственное море.
Люди же убивали ради забавы. Русалочка не могла понять, как могли появиться на свет такие злобные создания.
– Кто-то плачет? – Майе показалось, что звук шел из трещины в скале.
Крабс замельтешил следом:
– Майя, не смей!
Но Русалочка уже заглядывала в пещеру. Крабс принюхивался.
– Теперь плач прекратился!
Крабс отвел глаза в сторону. Пахло китом.
– Ну, – заюлил хитрец, – может, это был просто звук. Так бывает: тебе кажется, кто-то есть, на самом деле у тебя слуховая гал-лю-ци-нация, – запнулся на малознакомом слове Крабс.
– Нет, – Русалочка обшаривала пещеру, переворачивая камни и пытаясь заглянуть в трещины в стенах, – я же слышала, кто-то звал на помощь!
– А может, – ехидно хмыкнул Крабс, – он звал свой обед?
Но Майя не стала его слушать.
– Я посмотрю за тем рифом, а ты поищи здесь.
Майя завернула за гребень скалы, похожей на пористую пемзу. Крабс принюхивался все с большей опаской: утешало то, что кит-убийца вряд ли тут поместился бы.
– Подумаешь, кит. И вовсе я не боюсь, – храбрился Крабс, притаившись у самого входа в пещеру.
Печальный вой накрыл Крабса с головой, и он тут же зарылся в песок. Крабс работал лапками изо всех сил, когда рука Майи подхватила его за край камзола.
– Что это значит? – и тут же выпустила – на них из бокового тоннеля смотрел глаз.
Глаз был огромный, лиловый и испуганно моргал.
– Ай, – пискнула Майя, подхватывая краба и повернувшись, чтобы удрать.
Китенок обиженно хрюкнул и забился в тоннель.
Майя опустила Крабса, как он ни цеплялся за нее. Подплыла ко входу, поманила китенка:
– Иди сюда! Ну, иди же! Все в порядке, малыш!
– Малыш? – ахнул Крабс. – Да из него можно наделать три тысячи отборных крабов, и еще останется на одну глупую девчонку!
Морда китенка высунулась на полметра и тут же спряталась.
Майя попыталась втиснуться между китенком и сводом тоннеля, чтобы толкнуть детеныша. Но китенок сидел прочно, как пробка в бутылке.
Майя махнула крабу.
– Уйди отсюда! Не видишь, он тебя испугался?
Если бы Крабсу сказали, что у него панцирь зацвел незабудками, он поразился бы меньше.
– Эта зверюшка – боится? – краб сложил клешни на груди, всем своим видом показывая: будь, что будет, а я умываю лапы!
Но Майя в его сторону не смотрела, и Крабс придвинулся поближе. Китенок тут же заерзал, еще прочнее застревая в проеме.
– Брось его, и поплыли! – посоветовал Крабс.
Китенок дрожал.
Майя досадливо отмахнулась:
– Какой же ты бессовестный, Крабс! – и нежно сюсюкала что-то, прижавшись к самой морде кита.
Крабс засопел, прислушиваясь. Его-то, небось, Майя никогда не называла бедным маленьким и одиноким ребенком.
– Никто его не любит! Родители сбежали! Бродит один-одинешенек! – напевала-приговаривала Майя, и китенок потихоньку, сантиметр за сантиметром, выбирался из тоннеля.