Борзая, рыская по побережью, то убегала вперед, то снова возвращалась к хозяйке. Собаку злила людская непонятливость. Вот борзая подбежала, лизнула хозяйке сапог и тут же с лаем умчалась.
– Что ты, Бамбино? Вернись!
Но борзая мчалась вдоль каменистой гряды, отрывисто лая. Охотница заметила: между камней что-то белело. Она быстро пошла за собакой. Русалочка, как только между валунов показалась собачья морда, отплыла подальше. Охотница увидела лежащего принца и отогнала собаку, которая норовила лизнуть его в лицо.
Принц открыл глаза. Над ним склонилось чье-то лицо.
– Слава богу, вы живы! – девушка глядела ласково и пыталась поднять его голову.
Черная ревность обвила и сжала сердце Русалочки. Лай и топот копыт заставили Майю отступить еще дальше. К принцу и незнакомке подъезжала отставшая охота.
К девушке спешил седовласый почтенный мужчина. Увидев принца, он поднял юношу на руки. Девушка подошла сзади, заглядывая мужчине через плечо.
Никем не замеченная Майя видела, как принца подняли и привязали к седлу. Седовласый шел рядом, держа поводья. Охотница тоже ехала шагом. Псы, недовольные, что охота закончилась так быстро, тянулись следом за всадниками.
Майя провожала взглядом кавалькаду, пока она не скрылась за стволами деревьев.
Отчего-то накатила тоска. Ударив хвостом, Майя стремительно поплыла по направлению к дому.
А душа страстно рвалась на берег.
– Еще только раз увидеть принца! Еще раз! – шептала Майя.
Ее губы помнили солоноватый налет на губах юноши. Руки словно касались шелковистых волос, темно-каштановых в воде и посветлевших, когда ветер подсушил их. На носу и возле глаз Майя увидела несколько веснушек и обрадовалась, что и у нее есть веснушки.
На расспросы отца и придворных, что с ней, Майя не отвечала. А взор Русалочки все чаще обращался к Черному лесу. О ведьме Грубэ ходили всякие слухи. Кто, кроме колдуньи, мог помочь Русалочке?
А чтобы встретиться с ней, тебе, дружок, следует перейти к Главе 7а.
Глава 5d
Ты считаешь, Русалочке следует отправиться с сестрами? Хорошо, посмотрим, может, ты и прав.
Русалочка кинулась вслед за сестрами. Как часто она мечтала о бешеной скачке наперегонки с ветром, когда буря сечет лицо упругим дождем, а волны поднимают тебя к самому небу, к холодным невидимым звездам.
Русалки то взмывали на гребне огромной волны, то ухали вниз. У Майи дух захватывало то ли от страха, то ли от восторга.
А сестры, поворачивая бледные лица к отставшей сестре, кричали:
– Скорее, Майя! Торопись жить! Спеши наслаждаться!
Русалки плыли к острову среди океана. Слышали о нем немногие, а видели лишь те, кто уже никому не расскажет. Остров, выступающий над водой, был окружен грядой подводных рифов. Не один корабль, получив пробоину, шел здесь ко дну. Лишь обломки выбрасывало на берег. Дремучие леса покрывали остров. А в самом центре вихрилось языками пламени Огненное озеро. Искупавшийся в нем жил три века. Но только русалки знали к нему дорогу.
Майя и сестры выбрались на берег. В лесу стояла тишина, лишь кроны деревьев чуть-чуть шумели над головой. По руслу лесного ручья русалочки добрались до Огненного озера.
Старшая сестра подтолкнула Майю:
– Иди же! Ты получишь три века – почти бессмертие!
Старые русалки могли бы рассказать молодежи, что жизнь – как пламя свечи, ее никогда не бывает много. Но юным русалочкам триста лет казались очень-очень долгим сроком.
Майя заслонилась от жара. Было весело и немного страшно. В центре озера, где языки пламени почти достигали облаков, била струя огненного родника. Вокруг него плясали искры. Майя зажмурилась и нырнула. Жар вмиг добрался до самого сердца. Холодная кровь побежала быстрее. Но на глубине не было ни огня, ни жара, лишь развалины какого-то монастыря.
Рассказывают, что когда-то, может сто, а может пятьсот лет назад Огненный остров был частью материка. Горделиво стоял монастырь, а белокаменные стены окружал уютный монастырский сад. В саду росли смородина, малина, шиповник. Над розовыми кустами вился рой пчел. Монахини неторопливо проводили свои дни в молитвах. Местные жители снабжали монастырь пищей. Садовник день-деньской копался в грядах. И за всем этим зорко следила мать-настоятельница, женщина властная, которую монахини побаивались.
И вот как-то раз нищенка с дочерью в ненастную ночь постучались в ворота. Их впустили. Пристроили на кухне, позволив соскрести со стенок чана остатки каши и остаться до утра. Нищенка, изможденная не годами, а нуждой, тут же уснула, накрыв тряпьем себя и дочь. А когда утром она проснулась, девочки рядом не было.