Теперь-то он знал Хайфон! Немало улиц и закоулков он исколесил. Теперь в этом городе Кхака окружают сплоченные ряды борцов, целая армия, пусть пока небольшая, но она растет с каждым днем, с каждым часом.
Кхак зашагал в толпе рабочих мимо огромных сияющих витрин, где красовались шелка и бархат, мимо сверкающих огнями реклам. Мимо них проносились блестящие машины, проходили нарядные женщины, дефелировали полицейские. В окнах шумных ресторанов они видели сытые, самодовольные лица, ноздри щекотал запах жареного мяса и пряностей. Губы Кхака тронула насмешливая улыбка. Погодите, придет день, когда в эти рестораны войдут рабочие, снимут свои кепки и по-хозяйски рассядутся за столиками.
Кхак пришел в парк за полчаса до назначенного срока. Это был парк в типично «колониальном» стиле: всевозможные виды пальм, рощицы стройного бамбука и густые заросли тростника. Трава специально не подстригалась и разрослась, доходя до колен. Нескольких электрических фонарей было недостаточно для такого парка, и поэтому в извилистых аллеях царил полумрак. Едва Кхак свернул на одну из тропинок, как от темного куста отделилась фигурка девушки в белом платье и двинулась ему навстречу. Она была совсем еще юной, груди едва обозначились под платьем, но ярко накрашенные губы выдавали ее ремесло. «Пойдем, пройдемся», — тихо сказала она. Кхак ускорил шаг, но шепот преследовал его: «Слушай, всего два хао, пойдем!» Кхак пошел еще быстрее. Пройдя несколько метров, он обернулся. Белое платье снова скрылось в кустах. Кхаку было горько и стыдно.
Проституция в Хайфоне росла неудержимо. Как только темнело, во всех парках, скверах, переулках появлялись женщины в белых платьях, которые как привидения преследовали проходящих мужчин. Чтобы не умереть с голоду, эти несчастные продавали свое тело за несколько хао, иногда даже за несколько су. Проклятье!..
Кхак зашел за куст и встал так, чтобы видеть площадку с каменными скамьями в центре парка.
Через некоторое время, ведя велосипед, на дорожке показался Конг. Кхак не торопился выходить на свет, желая убедиться, что Конг не привел никого за собой. Конг прислонил велосипед к дереву и опустился на скамью. Взглянув на часы, он закурил. Кхак продолжал стоять в тени. Докурив сигарету, Конг огляделся и зажег вторую. Время от времени мимо него проходили люди, но ни один не обратил на него внимания. Какая-то девица остановилась недалеко от скамейки, потом прошлась разок-другой и подошла к Конгу. Они о чем-то поговорили, Конг предложил ей сигарету, она закурила и пошла дальше. Наконец, убедившись, что вокруг ничего подозрительного нет, Кхак подошел к Конгу.
— Давно ждешь меня? Я немного задержался.
На лице Конга мелькнула мгновенная растерянность. Он раскрыл было рот, чтобы ответить что-то, но Кхак опередил его, произнес пароль. В свете фонаря Кхак заметил, как во рту у Конга блеснул золотой зуб. Кхак предложил пройтись, и они пошли из сквера в сторону перекрестка Нга Сау. Конг время от времени с любопытством поглядывал на своего спутника.
— С тех пор как арестовали Лыонга, — заговорил Конг, — оборвались все связи и я чувствовал себя совсем потерянным. А сейчас будто снова нашел родных... Эти месяцы я не сидел сложа руки. Недавно мне удалось связаться с группой матросов с военного корабля «Меконг», они просили дать им литературу и свести с кем-нибудь из партийного руководства.
— Сколько их?
— Со мной держали связь двое, но они говорят, что их целая группа. Настроения еще не ясны. К ним якобы приходил представитель от партии «Возрождение» , уверял, что японцы хотят посадить на престол принца Кыонг Де и помочь выгнать французов. Матросы в растерянности, не знают, как им быть. Хотят поговорить с представителем нашей партии.
— Почему ты раньше ничего не сказал об этом Моку?
Конг наклонился к Кхаку.
— Откровенно скажу, Мок парень хороший, но в таком деле я ему не доверился. Во-первых, он не умеет выступать и вряд ли сумел бы убедить матросов. А во-вторых, — Конг понизил голос, — его дядя тайный агент.
— Это точно?
— Да. Но это известно только мне, так как мы с ним из одной деревни. Я хотел сообщить об этом в парторганизацию, но до сих пор мне не удавалось ни с кем связаться. Не ему же самому говорить об этом. Вот почему я ничего не сказал ему о том, что привлек группу сочувствующих.