Рогвольд был уверен, что у Владимира невелика дружина, по крайней мере, варяжско-норманнская. Новгородцев же полоцкий князь ни во что не ставил. Знал он, что эти воины только и храбры, что до первой неудачи. Вся их энергия пропадала, как только успех начинал склоняться в сторону неприятелей. Бросались тогда новгородцы врассыпную, и ни один вождь не мог удержать их в такие минуты; не выдерживали также никогда новгородцы слишком стремительного натиска, и поэтому никто не считал их серьёзной боевой силой. Поэтому-то и был уверен полоцкий князь в своей победе.
Наконец, когда собрались все дружины полоцкие, Рогвольд решил, что настала пора выступать навстречу Владимиру; осведомлён он был, что спешно идёт на него новгородский князь, что сильно утомлены далёким походом его воины.
На рассвете одного ясного дня началось выступление дружин Рогвольда. Оба сына полоцкого князя вели их; сам Рогвольд решил проследить за тем, чтобы никто не остался около города.
— Ухожу я, дочь моя любезная! — говорил он на прощание Рогнеде, — ухожу ненадолго. Возвращусь, наказав дерзкого. Я отведу его в Киев Ярополку, и будет он моим подарком твоему супругу!
— О отец! — только и проговорила в ответ Рогнеда. Тоска вдруг словно тисками сжала ей сердце. Она на мгновение закрыла глаза, и ей живо представился красавец новгородский князь, окровавленный, израненный, и в то же время гордый, властный, угрожающий, но не просящий пощады. И жалко, до боли сердца жалко стало гордой княжне Владимира, и поняла она, что нет у неё на душе зла против него, что и оскорбление нанесла ему только сгоряча.
А суровый грозный отец, прикасаясь прощальным поцелуем ко лбу дочери, говорил:
— А если не возьму я его, рабынича, живым, то отрублю ему голову и принесу её тебе как лучший дар мой.
Он, несмотря на свои преклонные лета, с лёгкостью юноши вскочил в седло и умчался вслед за уходившими в леса дружинами.
Рогнеду окружили женщины, девушки, оставшиеся в Полоцке. Не было тревоги на их лицах. Весело проводили они своих мужей и покойно ожидали их возвращения.
В Полоцке оставалось несколько десятков воинов. Князь Рогвольд так был уверен в своей победе над Владимиром, что даже не нашёл нужным оставить крепкую защиту своему стольному городу.
8. СТРАШНАЯ ВЕСТЬ
икак не могла успокоиться в течение всего дня Рогнеда Рогвольдовна. Места нигде не находила себе в огромном княжеском тереме. Страшные предчувствия овладели ею и мучили её так, что никуда она не могла уйти от них. И тем горше было у неё на сердце, что кругом неё всё было полно самого искреннего веселья. По всему Полоцку раздавались весёлые песни девушек, громкий смех, шутки, как будто не было совсем тяжёлых мгновений расставания при отправлении в поход дружин.
Княжна Рогнеда и сама не знала, о чём тоскует её душа. Она, как и все её подруги, была уверена, что новгородское воинство будет разбито наголову дружинами её отца, но как-то тяжело и страшно становилось при мысли об этой бесспорной, по общему мнению, победе. Почему-то новгородский князь не выходил из её головы. Вспомнила его гордая Рогвольдовна, как живой рисовался он ей, этот «рабынич». Не в состоянии забыть была княжна Рогнеда, как он сам явился свататься к её гордому отцу. Из терема ещё видела она красавца князя, сердечко её как-то забилось при одном взгляде на него, но потом от матушки да от нянюшек проведала, что распалился гневом Рогвольд на своего гостя, когда узнал, с каким делом он явился к нему. Вскоре сама она под влиянием отца возмутилась, что сын пленницы, положение которого в Новгороде в то время становилось очень шатким, осмеливается просить её, княжью дочь, себе в жёны. Послала она ему гордый ответ, но легче душе не стало. Отец и братья её были довольны, но сама она горько раскаивалась в своих словах, и вот опять теперь живо напоминает о себе Владимир Святославович.
Женским чутьём поняла Рогнеда, что не вражда к Рогвольду и не жажда добычи ведёт новгородского князя на Полоцк; что идёт красавец-рабынич добывать её, княжну Рогнеду. Добром, дескать, покориться не хотела, так силой возьму.
«Нет, не бывать этому! — думала княжна. — Не добраться ему до меня силой, сам сложит свою буйную голову».
И как только подумала она это, опять, словно тисками, сжала какая-то сила молодое девичье сердце.
Вот и день пролетел, тревожный, томительный. Ночь наступила. Весь Полоцк уснул мирным сном. Только немногие часовые стражники на стенах стоят, перекликаясь друг с другом сонными голосами.