За стенами оцепенение уже прошло. В осаждающих сыпались стрелы, камни, лилась потоками горячая вода и пылающая смола. Но всё-таки сопротивление было слишком слабое и не могло остановить нападавших. Они разгорячились недавним своим промахом и, видя своего князя у ворот Полоцк, удваивали усилия, стараясь успехом загладить неудачу. Ров уже местами был засыпан. Откуда-то появились брёвна, и, раскачивая что было силы, воины ударяли ими в частокол полоцкой стены. Удары были так сильны, что слышен был уже хруст и треск надламывавшихся брёвен. По-соседству с ними другие удальцы ловко вскарабкивались на тын. Едва только последние добрались до верха, разом прекратилось всякое сопротивление. Тем временем с помощью брёвен разбиты были ворота, и Владимир ворвался в Полоцк.
Но, едва очутившись за воротами взятого города, князь остановился в изумлении и чуть было не выронил меч. Его глазам предстало странное воинство, подобного которому он никогда и нигде ещё не видел. Луками, мечами, секирами были вооружены полоцкие женщины. Это они встали на защиту родного города и обратили при первом штурме в бегство новгородские дружины! Теперь они все, испуганные, плачущие, побросав оружие, толпою окружили свою молодую красавицу-княжну, гордо смотревшую на грозного победителя.
Владимир громким окликом остановил штурм; он опустил своим мечом мечи варягов.
— Стыдитесь! — крикнул он. — Ведь это женщины!
В это время и через тын, и через ворота в побеждённый Полоцк вливались всё новые и новые толпы победителей. Теперь всем дружинникам было уже известно, что за воины обороняли от них эту твердыню, и им невольно становилось стыдно. В шутках да прибаутках старались они скрыть своё смущение. Глядя на них, и суровые варяги пришли в добродушное настроение. Среди них слышен был смех, порой переходивший в хохот. О битве уже никто не думал, а о победе даже забыли.
Владимир после первых мгновений невольного смущения встряхнул кудрями, вложил в ножны меч и пошёл к Рогнеде. Толпа женщин расступилась, и княжна осталась одна пред новгородским князем. Она, гордая, словно изваяние, стояла на ступеньках, глядя сверху вниз на приближавшегося победителя.
— Рогвольдовна! — крикнул, подходя, Владимир. — Рабынич победил твоего отца. Что скажешь?
— Скажу, что злые силы были за тебя, — ответила Рогвольдовна. — Ты не победил, а осилил.
— Пусть так, но я осилил в честном бою. Я бился с Рогвольдом один на один.
— И отец умер? — тихо спросила Рогнеда.
— Вот эта самая рука поразила его, — поднял новгородский князь свою правую руку, — но клянусь, я хотел бы, чтобы он остался жив! Моя месть была бы более сладка. Но что поделать. Если бы я не поразил его, он убил бы меня.
— А братья? — спросила, замирая, княжна.
— Увы! И они легли. Пали смертью храбрых. Из всего вашего рода существуешь лишь ты.
— Вот они! — вдруг вмешался Эрик, успевший за время этого разговора приблизиться к князю.
Он раскрыл свой страшный мешок и выкатил из него к ногам Рогнеды головы её отца и братьев. Отчаянный вопль вырвался из груди поражённой ужасом княжны. Она кинулась к дорогим останкам и долгим поцелуем впилась в окровавленный лоб головы отца.
Горе её было так жгуче, так потрясающе, что Владимир смутился и отступил назад.
11. РОГВОЛЬДОВНА
— 
атюшка, родимый мой, братцы мои любезные! — причитала Рогнеда. — Покинули вы меня горемычную, покинули меня. Убили вас люди злые.
Княжна не плакала, но в воплях её слышалось такое горе, что все вокруг неё притихли, давая ей излить свою печаль.
Владимир стоял потупившись.
Нехорошо было у него на сердце, не того совсем ждал он от свидания. Месть совершенно не удовлетворила его, не дала ему наслаждения, он чувствовал, что совесть мучает его и что лучше бы было у него на душе, если бы не было этих трёх смертей или если бы они, по крайней мере, были скрыты от Рогнеды.
— Рогвольдовна! — тихо приблизившись, сказал Владимир, стараясь говорить как можно нежнее и ласковее. — Успокой своё горе. Клянусь, они умерли, как храбрецы, утешься!
Голос новгородского князя к концу этой речи уже звучал неподдельным чувством сострадания. Горе несчастной дочери полоцкого князя тронуло его до глубины души. Жгучее чувство обиды за нанесённое когда-то оскорбление стихло и на время забылось.