«Скажи ему», — показала я знаком.
— Мы печатаем, — сказала Ларк. — Помещаем слова на страницы.
— Печатаете ярлыки? — спросил Яно, огляделся изумленно на бардак на кухне.
— Нет, предложения, — она указала на меня. — Предложения Тамзин.
Он посмотрел на страницу, которую я держала.
— Зачем?
Я сделала вид, что он спросил «как», а не «зачем». Я указала на Ларк и стала показывать знаками все важные слова, над которыми мы работали сегодня, произнося по буквам пальцами те, которые не вспомнила — буквы, песок, смола, бруски, чернила, бумага, пресс…
— Что ты делаешь? — спросил Яно, глядя на мои пальцы.
— Я учу Тамзин говорить руками, — сказала Ларк.
Веран повернул голову к ней.
— Ты научила Тамзин языку жестов? Ты знаешь язык жестов?
Она потерла шею и ответила на восточном о своей глухой подруге. Она кивнула на меня.
— Я не помню все знаки.
— Не понимаю, — Соэ посмотрела на ближайшую страницу, где была напечатана четко строка, выражающая скрежет. — Как ты печатаешь предложения? У меня лишь по два экземпляра каждой буквы.
— Да мы… давим печатями на песок, — она указала на чашу мокрого песка на столе. — Делаем дыры. Лутув-ицк, — сказала она Верану.
— Формы.
— Ага, формы буквы на песке, туда мы льем смолу, — она указала на кастрюльку, булькающую на огне. — Она твердеет и принимает облик букв. А потом мы прикрепляем буквы к брускам — а это новые печати.
«Это была твоя идея», — показала я ей знаками.
— Да, эта часть — моя идея, — робко согласилась она. — Так, кхм, так разбойники подделывают печати, — она перешла на восточный, описала то, что уже объяснила мне — что разбойники строили печь, топили внутри чугун, напивались вокруг нее, а потом лили растопленный металл в формы в песке. Они могли создавать новые незарегистрированные печати без помощи кузнеца.
Веран слушал ее с удивлением и восторгом. Яно все еще с тревогой смотрел на меня. Я спустилась со стула.
Соэ взяла одну из наших новых печатей.
— Так… ты печатаешь по несколько слов за раз? Писать не было бы быстрее?
Я подняла ладони и замерла. Я все еще не знала достаточно знаков, чтобы объяснить. И Ларк все равно пришлось бы переводить меня. Вместо этого я поманила их в мастерскую. Они тихо прошли за мной с разгромленной кухни в разгромленную мастерскую, где большой пресс стоял посреди комнаты, окруженный кожаными подушечками с чернилами, тарелками с печатями и комками бумаги. Я поманила Яно и Соэ ближе, чтобы они увидели чашу большого пресса, где стоял большой деревянный блок с десятью рядами вырезанных выемок, а еще пятном крови, где нож Ларк соскользнул, пока она вырезала их. Два верхних ряда заполняли печати с буквами.
Яно заговорил, но я подняла палец и подобрала кожаную подушечку. Я обмакнула ее в липкие чернила, провела по буквам. Соэ и Яно смотрели, как я искала бумагу, где еще осталось чистое место, а потом осторожно прижала ее к буквам. Когда она легла на место, я подняла длинную деревянную ручку, вставила ее в винт и опустила. Ларк делала это большую часть дня, но я хотела сделать это сейчас, давила до дрожи в руках. Когда я уже не могла давить, я подняла винт и вытащила бумагу, там были две строки идеально отпечатанного текста.
Яно взял страницу, предложение было таким же, как он уже видел. Соэ посмотрела туда, потом на свой пресс, испачканный липкими чернилами. Веран и Ларк смотрели с порога. Она прислонялась к дверной раме, улыбнулась мне утомленно, но с долей радости. Она была сегодня как механизм, таскала, вырезала, учила меня восточным ругательствам, добавляла все знаки, которые знала, в свою речь. Мы бы не создали все это без нее.
Было пока не идеально. Мы еще улучшали чернила — то они были слишком жидкими и стекали, то слишком вязкими, и буквы из смолы отклеивались от деревянных брусков. Смола долго твердела, и многие буквы были кривыми или в песке. И деревянные бруски после пары прессов начинали ломаться. Металл — что-то мягкое, как свинец — подошел бы идеально. Буква и брусок из металла. С правильным оборудованием это можно было сделать.
Яно посмотрел на меня, потом на страницу, снова на меня. Он не знал, что сказать.
— Не пойми меня превратно, — начал он. — Это… умно. Делать ряды печатей — изобретательно. Но… я все еще не понимаю. Это так много работы. Если ты хочешь записать предложение, разве не проще просто… записать его?
Возмущение вспыхнуло в моей груди. Я повернулась к нему и показала ему три знака, которые должны были понимать даже те, кто не знал жесты.
«Мое. Запястье. Болит», — показала я знаками, добавила звуки ртом, которые могла издавать.