— Бойше, — сказала я.
— Больше бумаги? — спросила Соэ. — Я могу добыть больше. Придется вернуться в город через день или два за доставками. Я могу получить тогда больше.
Я кивнула, стараясь думать о хорошем. Вряд ли Кимела подстроила нападение на меня. Но она могла знать больше, чем мы смогли выяснить. Если она теперь была ашоки, она уже начала изучать двор. Такой большой хаос должен был оставить след.
Я посмотрела на Яно. Он улыбнулся мне, утешая.
— Я знаю, что твои цели больше, — сказал он. — Но лучше оставаться в рамках. Оставайся маленькой. Это же понятно? Сначала Кимела.
Я направила все, что у меня было, чтобы выдавить улыбку в ответ.
Он кивнул и встал, чтобы помочь Соэ с покупками. Я рассеянно смотрела на заваленный стол.
Оставайся маленькой.
Почему-то вместо гор бумаги, чернил и слов я видела вокруг себя пустую комнату в Утциборе, где я была заперта шесть недель. Четыре стены и ведро, крохотное окошко в мир снаружи.
Оставайся маленькой.
25
Ларк
— Не знаю.
— Но подумай, Ларк, что мы можем сделать. Это может все закончить — карьер, работорговлю, похищения…
Я раскрыла ладони.
— Это все может сделать то, что я пригрожу одному человеку?
— Это может все начать.
Я посмотрела на Крыса, сидящего между моих ног. Он весь день был на крыльце, так что радовался обществу. Я почесала его рассеянно за ушами, меня мутило от мыслей о плане Верана. Он сел напротив меня на перевернутый котел Соэ и с тревогой смотрел на меня.
Я опустила взгляд на ладони в чернилах, липких от смолы, с порезом от ножа. Я повернула ладони, глядя на татуировки на запястьях. Упрямство. Сила. Я много думала о них сегодня — они были перед моим лицом, пока я тащила пресс и вырезала бруски, пока выдавливала буквы в песке. Я еще никогда не была так окружена словами — я плохо справлялась с ними, они мне не нужны были. Работорговцы и разбойники одобряли молчание, а не болтовню или возражения. Чтение было менее полезным, чем разговоры.
Но этот день был наполнен до краев словами и буквами, разделенными и собранными, изображенными пальцами, выдавленными на песке… и это утомило меня, но в животе было странное ощущение успеха.
Я сделала что-то, а не только воровала, чтобы выжить, била или забирала хлеб. Я кое-что создала. Это не было завершено, не было идеально, но это разожгло сильнее огонек во мне. Я сделала нечто бесполезное, фривольное. У Тамзин были большие идеи, и я… воплотила их.
Веран мучился от нетерпения. Его пальцы теребили колени. Бахрома на сапогах подрагивала.
— Ты переживаешь из-за того, что у тебя нет меча и щита? Мы можем поискать что-то в городе.
— Не в том дело. Просто… — я потерла лицо. Многое приходило в голове. Там могли быть стражи — много стражей, если ашоки были так важны, как все говорили. Я в такое не лезла. Я не знала землю, не знала дорогу, не знала, где лучи солнца помогут или навредят мне. Я не знала свою лошадь. Не знала новых товарищей так хорошо, как ребят из лагеря. Не знала, что Яно или Соэ станут слушаться меня. Не знала, хватит ли сил Тамзин. Я не знала, что Веран — упрямый Веран, жаждущий подвигов — сделает в пылу момента. Я вздрогнула, вспомнив Пикла, его импульсивный бой на карете и падение, сломавшее его тело и лишившее жизни.
Мой желудок сжался.
— Я просто не знаю, Веран. Мне это не нравится. Многое может пойти не так, обернуться ужасно. И… — я потерла лицо. — Я не знаю… не знаю, та ли я, кто забралась в твою карету несколько недель назад.
Я ощущала себя другой.
Я не знала, хотела ли быть той же.
Изменения были медленными, началось с решения покинуть Три Линии и отправиться в пустыню с чужаком, которому я не сказала бы «да» в дни с Араной и Битти, когда мы процветали. А потом был путь по пустыне, бой в Утциборе, удар по Добу Грязи. Поездка в Пасул — там была последняя капля нормальности. После была почта, мужчина, девушка — отец и сестра. Побег к Трем Линиям и ужас из-за пустоты там. Я потеряла Джему. Водная впадина. Канава Теллмана.
И этот день был перевернут, я впервые была по уши не в песке, поте или крови, а в словах.
Может, потому меня так интересовали татуировки сегодня. До этого они были моей сущностью — солнце, меч, жаворонок. Теперь они казались записями. Дневником прошлой жизни. Петроглифами на старом камне.
Веран перестал ерзать.
— Ты все еще тот же человек, Ларк, — тихо сказал он.