Рассекали тяжелые будни праздники. Каждый из которых справлялся по особому ритуалу, имел свои обряды, набиравшие силу и неповторимый колорит долгие столетия.
На православной Руси в году было двенадцать великих праздников, каждый из которых продолжался не менее трех дней. Были и целые праздничные недели. Ранее, в дохристианские времена, праздников было еще больше. Хватало времени, чтобы получить эмоциональную встряску и разгрузку, снять усталость и душевную напряженность. Праздники потому и были праздниками, что предназначались не для рутинной работы, а для восстановления физических и накапливания духовных сил.
С развитием крупной промышленности у большинства людей изменился характер труда: результаты его все больше стали отчуждаться от непосредственной работы. Пропадал высший смысл трудовой деятельности.
Плоды крестьянского труда всегда зримы и очевидны, а некая монотонность уравновешивается необходимостью творчества буквально по каждому поводу: как лучше организовать сенокос на неровном лугу, когда в этом году начать сев, как приспособить в хозяйстве то или это, и так далее. Ученый и человек свободной профессии могут найти смысл своей деятельности в «высших эмпиреях». Рабочему у конвейера уже труднее почувствовать пользу, приносимую лично им обществу. А токарь, день за днем вытачивающий одну и ту же деталь для неведомого ему механизма, этой возможности практически лишен. Эмоции накапливаются, и требуется уже несравнимо больше усилий и времени, чем в глубокой старине, чтобы сбросить их.
Однако при становлении капиталистических отношений количество праздников уменьшилось, а во времена строительства социализма наступила подлинная катастрофа. Прежние праздники были отменены. Новых ввели мало. Были они непривычными, да и порядок проведения их не был определен.
Для снятия эмоционального напряжения все чаще приходилось обращаться к наиболее простому и универсальному средству – водке. Спаивание народа началось в двадцатых годах двадцатого века.
Национализм и интернационализм
Довольно настойчиво нам внушается, что русские интернационалисты.
Да, мы относимся к другим народам как к равным, не подвержены заразе бешеной ксенофобии, фашизма, воинствующего антисемитизма и прочих агрессивных фобий и измов.
Однако при всем при этом мы самые ярые националисты!
Если это не так, то чем тогда объяснить бесконечные разговоры об особом пути России, о нашей мессианской миссии на Земле? Вспомните крылатое: «Москва – Третий Рим, а четвертому не быть!» Согласитесь, что мы всегда немного свысока смотрим на все народы и племена. Что глубоко в душе сидит у нас: молодцы, вы такие хорошие… но наше, русское, все равно правильнее!
Если мы интернационалисты, то почему ранее на Руси считалось обязательным очищение, а то и окуривание помещения после посещения его чужестранцами? Почему наши князья и цари демонстративно мыли руки после прикосновения к чему-нибудь иностранному? А ведь случались конфузы при дипломатических приемах.
Мы охотно учимся у других, любим перенимать чужой опыт. Нам удалось мирно объединить в одном государстве множество различных по образу жизни народов. Почему? Самый точный и простой ответ: наше внутреннее ощущение превосходства настолько естественно, что мы не считаем нужным доказывать его кому бы то ни было. Никогда и никого мы не замышляли переделывать «под себя»: зачем? рано или поздно все, как только поумнеют, сами захотят стать русскими. По этой же причине мы и не являемся интернационалистами, низводящими всех и всякого под один знаменатель. Мы – сверхнационалисты, миродержатели. Мы за то, чтоб комфортно было проживать бок о бок всем народам.
Мы не пользуемся плодами чужого труда… потому что обманом или силой присваивать не свое – унижать себя. Кроме того, в глубине души мы твердо уверены в том, что все наше, русское, хоть на немного, но лучше. Вспомните, например, популярную в народе сказку о Тульском Левше. И согласитесь, что как бы мы ни ахали по поводу демонстрируемых нам чудес, как бы ни восхищались чужими достижениями, все равно внутри нас сидит искреннее убеждение в том, что по большому счету мы, русские, умеем работать лучше. Что мы чище, ближе к Богу.
Испокон веков русскими называют себя представители разных антропологических типов – мы считаем это вполне естественным. Второе поколение иммигрантов, люди с нерусскими именами и фамилиями, с какой бы то ни было записью в соответствующей строке в паспорте – величает себя русскими, и мы согласно поддакиваем. Почему? Потому что для нас «русский» – это не столько национальность, сколь почетное звание. Все равно что офицерское достоинство для выпускников сержантской школы.