Взгляд у нее был тоскливый, и по щеке сползла маленькая слезинка. А может, мне только показалось.
Я схватил маму за плечи, крикнул, чтоб она не смотрела так. Погладил по голове, по щеке.
— Ты не заболела, мам?
— Чего ты? — вяло спросила она. Видно, не расслышала.
— Что с тобой, ты болеешь?
Мама села.
— Нет, не болею, — ответила она. — Хлебца бы.
Я позвал с терраски дедушку, который, ссутулившись над столом, выпиливал лобзиком из фанеры рамочки для фотографий. Иногда такие рамки покупали на рынке. А чаще он их раздавал знакомым и родственникам.
— Ты никуда ее не отпускай! Слышишь! — предупредил я его.
Дедушка поднялся и, сипло дыша, прошел в комнату.
— У Кстинина лес-то ныне валили? — послышался тихий голос.
— У Кстинина, — эхом отозвалась мама. — Оголодали, тятенька, вовсе. С грибов-то сыт не будешь. Кабы хлеба…
Я схватил продовольственные карточки и бросился в магазин. Может, дадут на два дня вперед. На день вперед я уже взял сегодня утром. Конечно, дадут, я упрошу, скажу, что маме плохо, что совсем плохо. Тогда она у меня ободрится сразу.
Но я опоздал: магазины уже закрылись.
Я сел на крыльцо, думая, что же делать. Куда теперь идти? Где раздобыть кусок хлеба? Мимо меня простучали деревянными танкетками-босоногами две фезеошницы. Одна показала язык, но я даже не обратил на это внимания.
Когда я пришел домой, вернулась с работы бабушка. Она сидела на кровати и, как ребенка, уговаривала маму:
— Ну, теперь уже легче тебе будет, будет легче, а то чуть не заумерла. Чайку я с мятой вскипятила, попей, жданная, попей да вот съешь картошинку-то, съешь, дитятко. Полегче станет. Полегче.
Мама всхлипывала и ничего не могла говорить, судорожно отпивая чай.
— Обморок голодный, — сказал дедушка, положив мне на плечо руку. — Я ведь думал, Павлик, что ты хлебца-то припас. Надо бы ей хлебца. Тяжело ей.
Я бросился из комнаты. Да, я, один я во всем виноват. Ведь я не сберег маме хлеба.
На улице я натолкнулся на Андрюху. Он шел веселый, нес свой черный, до блеска промасленный пиджак на пальце за петельку и насвистывал. Ему было весело. У него хлеба тоже не было, но ему я мог сказать, какое у меня горе и что в горе этом виноват только я, потому что не припас для мамы хлеба, проиграл варенье.
— Айда, Паша, к госпиталю, — сказал он. — У раненых хлеба перехватим. Они парни свои.
Я не боялся теперь встретить даже Сергея Антоныча. Пусть, лишь бы достать хлеба…
Раненые в серых госпитальных халатах и тапочках играли в домино. Фима около них резаться в очко опасался. Теперь за забором на пустыре сидели картежники. Туда мы и пробрались. Если Андрюха собирался просить хлеб у Фимы, то сейчас нечего было и заикаться об этом. Фима один на один играл с каким-то щуплым, необыкновенно азартным раненым. У Фимы даже выступил пот на лбу, и он все время утирался рукавом.
Мы присели на корточки с краю воронки и переживали за того щуплого, с черными усиками. Он сначала отыграл целую кучу денег, и Фима, не имея больше ничего, вытащил серебряный портсигар, потом три зажигалки. «Все, конец Фиме!» — радовались мы. Но с зажигалок все и началось. Фима раз за разом увеличивал ставки, начал отыгрывать свои деньги, и к темноте усатый остался ни с чем.
Фима устало вытер лоб и начал рассовывать по карманам выручку. Да, жаль, что он не продулся. Для меня его проигрыш был бы радостью.
Но, может, он, довольный выручкой, одолжит нам хлеба? Мы подошли к Фиме. Он, запихивая в наволочку свертки, простовато посмотрел на нас.
— Да чо вы, ребяты! Хлеб я давно умял. Во! — и похлопал себя по животу. Живот у него был толстый. Стукнуть бы по этому брюху, хоть и раненый Фима.
— Ну, сахару дай, — не отступал Андрюха. — Ты пойми, с матерью у него голодный обморок. А ты тогда его обдул. Помоги человеку.
— Ну, знаешь, сахар вам подавай! Сахар — это моя валюта, — закидывая за плечо наволочку, спесиво выкрикнул Фима. — Катитесь-ка, пацаны, подальше, а то я и одной левой задену.
И задел бы, наверное, если бы не Андрюха. Андрюха вдруг испуганно присел и зашептал:
— Рви когти, Ефим, Антоныч с комиссаром идет. Рви!
Фиме комиссар госпиталя, говорят, сделал за карточную игру последнее предупреждение. Фима заозирался, не зная, куда сунуть пузатую наволочку. Подхватил ее Андрюха. Он с наволочкой в руке отбежал в кусты. Думая, что действительно идет Сергей Антоныч с комиссаром, Фима вначале ничего не сказал. Поняв, что его обманули, заорал на нас.
— Отдайте барахло, жулье! Отдайте! — и бросился к нам.
— Не подходи, Ефим, — с угрозой сказал Андрюха, — а то я сам отнесу твою торбу к комиссару.