Проталкиваясь после этого мимо нас, грозная проводница не была уже такой грозной, и даже какую-то виноватость заметил я в ее лице. И у меня злость, заклинившая горло, стала пропадать. Может быть, и доедем мы. Да, точно доедем!
Сергей Антоныч угостил дедушку целой папиросой, и дедушка вовсе отмяк, все благодарил его.
— Павлика вашего я знаю. Увидел вас с той стороны и подошел, — объяснил Сергей Антоныч и положил мне руку на плечо. — Эх, Павлик, Павлик!
То ли он опять о сыне вспомнил, то ли меня жалел.
Дедушка любил разговаривать с понимающими людьми о политике, о литераторах российских, об истории. Худое, с впалыми щеками лицо его преображалось, голубые детские глаза смотрели пытливо и уже не так грустно. Сейчас, забыв о том, как горько было на вокзале, увлекся беседой с Сергеем Антонычем о том, «почто мы так безмятежно доверились германцу».
Дедушка говорил вроде спокойно. А прошлогодней осенью, когда немцы были у Москвы, он не мог найти покоя. То и дело ругался, хотя раньше никогда и никто не слыхал от него таких слов. Он перечислял, сколько раз германец «со злобным коварством надувал нас».
Сергей Антоныч и соглашался во многом с дедушкой, и говорил о том, что мы не могли избежать столкновения с фашизмом, готовились к нему.
— То, что от столкновения с ним не уйти, мы поняли еще в Испании, — обмолвился он, и я стал смотреть на него с немым восторгом.
Наверное, Сергей Антоныч сражался в Испании. Как поздно я узнал это! И сына он, наверное, урывками видел, потому что сначала в Мадриде воевал, а теперь вот опять война, и он вовсе его потерял. А я, дуралей, прятался. Надо было с дедушкой их свести, они бы всласть поговорили обо всем. И веселей бы стало Сергею Антонычу.
Азартный постук колес, особенно бойкий и звучный под пустотой мостов, веселил: едем, едем. Я смотрел через пыльное стекло на березник и думал о том, как хорошо, что есть такие люди, как Сергей Антоныч. И не просто добрый человек, а необыкновенный: в Испании воевал. Мне стало совсем хорошо, рассосалась терпкая обида.
На тихом разъезде мы вылезли, и поезд увез Сергея Антоныча дальше. Может, на фронт. Мы помахали ему. Он шепнул на прощанье, натянув мне на нос кепку, чтоб я не забывал «пифагоровы штаны». Хорошо, что это было понятно мне одному.
Идти пешком, мне думалось, лучше, чем ехать в поезде: ни от кого не зависишь. Но мы зависели. Зависели от того, как станет передвигаться наш дедушка. С его одышкой нам и десяти километров за день не осилить. А надо пройти тридцать.
Дедушка встретил старых знакомцев — подернутые желтым лишайником шумливые тополя близ вокзала.
— Здесь уже чувствуется наша сторона, — сказал он, — отсель я до деревни впробеги несся.
Для дедушки и эти тополя и казенного цвета вокзалец были радостными и горестными. Сколько раз уезжал он отсюда то на войну, то в скитания по свету, сколько раз возвращался взволнованный от предчувствия встречи с родными!
Мы усадили дедушку на вокзальный диван под тополями, а сами пошли искать подводу. Одни мы бы и пешком добрались, а дедушке не дойти.
Ни на пустом разъезде, ни у медпунктовской коновязи подвод не оказалось. Около одного дома стояла подвода. Женщина ухватистыми мужицкими движениями подправляла супонь на коняге.
— Ну, балуй ишшо! — кричала она на лошадь. Кричала, как видно, по привычке, потому что коняга был ребристый — кожа да кости — и вряд ли он мог баловать.
— Далеко едешь? — деловито спросил Андрюха. — Старичка бы надо подбросить. Платой не обидим.
— Да ты што, парень! — с укоризной сказала тетка. — Гликось, мерин еле стоит. Бока будто гармонь. Он сам-то себя не таскает.
Да и зря мы заводили разговор, потому что подвода поехала в другую сторону.
Что делать теперь? Ждать? Вдруг из соседнего дома выскочил противный парень в синей майке. Он почему-то решил, что мы хотим взять его двухколесную тележку, стоящую у сарая.
— На колясочку смотрите? Я сразу понял!
Мы и не думали о тележке, а теперь парень нас надоумил. Это выход! На такой тележке мы бы и вещи и дедушку увезли.
— Ты что, спятил? — осадил Андрюха парня. — Нужна нам твоя тачка!
Парень ушел, но через окно наблюдал за нами.
— Эй, ты, — позвал его Андрюха, — иди-ка сюда!
Парень вышел.
— Так и будь, возьмем мы твою таратайку. На обратном пути ярушник хлеба завезем.
— Дурак я, что ли, незнакомым давать? Тележка-то у меня новая.
— Ну и что? Хлеб-то лишний разве? До картошки все равно тебе таратайка не сгодится.
— Обманете ведь, — обреченно выкатывая свою тележку, протянул парень. — Я целый месяц ее делал. Ни у кого такой нет.