Он выскочил в ограду и там разразился облегчающей душу руганью.
Оказывается, Галинка и Феня видели, когда их отец сидел у почтальонки Веры, и метнули камень в ее окно. Этим и возмущен был Арап.
Во время перекуров за ремонтом телег он долго растолковывал дедушке, что ничего в этом плохого нет. Просто Вера попросила скамейку починить. Так разве нельзя соседке сделать, раз просит, раз больше некому?
— Ну скажи, Фаддей Авдеич, скажи! Ведь ты человек справедливый, начитанный.
— Помогать-то, конечно, надо, — ответил дедушка. Ему не хотелось обидеть Арапа, но и одобрять его он не хотел. — Сам смотри, Митрий Матвеич, тебе перед детьми ответ держать. Перед собой тебе нечего таиться, знаешь, что делаешь. Душой перед собой ведь не кривишь? А перед детьми к чему кривить?
— Ну, чтоб я ответ давал! — вспылил тот.
У Арапов мы ели хлеб с травой. Зато у них было много обрези, и тетка Дарья делала наваристые щи, тушила картошку с салом. Меня травяные лепешки мало привлекали.
— Хлебца бы ты попросила, Фень, Сан-от даст тебе, раз на трахтере работаешь, — говорила тетка Дарья, — с травы у меня все нутро изболелось.
То ли Феня не осмеливалась просить у председателя зерна, то ли расплата с трактористами не подошла, но Феня получить ничего не могла. Хлеба у них точно не было, а то Галинка потребовала бы дать его дедушке и самой страдающей желудком тетке Дарье.
Как-то сонливым деньком (с утра до вечера сеял смирный морох) мы убирали с Галинкой из ограды картошку. Я бы мог долго-долго сортировать и ссыпать в подполье сухие клубни, лишь бы Галинка была со мной и вот так, с доверчивостью и интересом, смотрела на меня.
Вначале я рассказывал ей во всех подробностях о графе Монте-Кристо. Никто нам не мешал. Дедушка возился со своими гармониями, Арап был на конном дворе, Ванюра в извозе, а Феня переехала пахать зябь в деревню Дымы. И теперь там чаще, чем в Коробове, был председатель Сан.
После «Графа Монте-Кристо» я начал рассказывать Галинке об Андрюхе. О том, какой он храбрый и благородный человек. Она должна его ценить. Мне хотелось, чтоб Галинка хоть немного внимания обратила на меня, а получалось, наверное, наоборот. Я хвалил Андрюху, говорил о том, какой у него был «дипик» — токарный станок, как мастер Горшков отмечал Андрюху. И в конце концов я добился того, что Галинка стала упрашивать меня еще рассказать об Андрюхе. «Ты так интересно рассказываешь». Глаза у нее были широко открыты, и удивление и восторг светились в них.
Пьянея под этим горячим взглядом, рассказывал я об Андрюхе даже то, чего с ним никогда не было. Даже замок, который он сделал в школе ФЗО и подарил моей бабушке, я описал так, будто это устройство с ужасно хитрым механизмом: человек, имеющий ключ, не сможет открыть его, потому что нужно его повернуть пять раз вправо и два влево, а этого ведь никто, кроме хозяина, не знает.
Галинка, наверное, всему верила. Ей нравилось, что Андрюха такой умелый и смекалистый, добрый и красивый.
Правда, рассказывая о девчонке с завода, я чуть не заврался. Я сказал, что девчонка эта красивая-красивая и она даже полюбила Андрюху, но он ответил, что у него в нашей деревне Коробово есть одна девушка, он верен ей и должен поехать, чтоб увидеть ее.
Галинка испытующе смотрела на меня, недоверие появилось в ее взгляде.
— Так ведь мы… так ведь я совсем недоростыш была, когда Андрюша последний раз приезжал. Ты почему-то не то говоришь…
Еще немного — и я бы окончательно заврался. Вдруг прибежал испуганный Колька Ефросиньин, в мокрой рубашке, вода капала с его волос.
— Дядюшка Сан велел в теплушку идти. Быстрее велел.
Мы встали и пошли по расквашенной улице, укрывшись от дождя пустыми мешками. Хорошо, что прибежал Колька, вывел меня из тупика.
Но Галинка не забыла и, когда мы шли, опять спросила, как же Андрюха мог сказать той красивой эвакуированной девушке, что есть кто-то в деревне? К этому времени я придумал ответ. Уводя в сторону свой взгляд от Галинкиных открытых, ждущих ответа глаз, я сказал:
— Так ведь он хоть тебе ничего не говорил, а, видно, тебя приметил. Ведь ты и тогда была красивая.
Это добавление было от меня.
Галинка с сомнением покачала головой:
— Так, Паша, не бывает.
— Но он же говорил мне, — не сдавался я.
Не работать позвал нас председатель. В теплушке, которая была и конторой, и сторожкой, а иногда и складом для зерна, находились еще двое — Галинкина мать тетка Дарья и бывший председатель Степан. Тетка Дарья была вся мокрая, домотканый сарафан в глине. Рядом с ней на лавке лежал мешок с колосьями. Степан в брезентовом дождевике, высоких сапогах сидел, широко расставив ноги, и что-то сердито выговаривал Сану. Я сразу почувствовал недоброе. Галинка бросилась к матери. Лицо ее побледнело. Она показала глазами на колосья: