— Овсы поседели, не сегодня-завтра повалит снег, — сказал на другое утро дедушка. — А жать некому в колхозе. Пойдем, Паша, жать овес.
И мы пошли. Сан с радостью уступил свое место на жнейке. Его ждало еще не одно дело. И на этот раз дедушка учил меня работать. Надо скапливать сжатый овес на полотне; когда наберется груда величиной со сноп, сбрасывай. Я работал старательно, но плохо. Оказывается, и это было страшно трудное дело: то лошадь, на которой сидел Ефросиньин Колька, заворачивала в овес и портила ряд, то вдруг упали у меня вожжи и стали волочиться, запутав лошадь и косилку.
— Да ты не торопись, Паша, — подбадривал дедушка, помогая высвободить вожжи.
Галинка успокоила меня своим ласковым взглядом. А когда она смотрела на меня, я становился и выше ростом, и сильнее, и сноровистее. Дедушка не ушел ремонтировать телеги, пока я не научился косить.
В этот вечер вернулся я в Ефросиньину избу запыленный, с кнутом на плече. Такой же уверенный в себе, как Ванюра. Я умел работать на косилке!
Когда я лег спать, в глазах все еще крутились спицы колес, и падали, падали на полотно овсяные стебли, и вместе с ними меня уносило куда-то.
Вдруг меня разбудил Галинкин голос. Андрюхина любовь, захлебываясь от волнения, рассказывала что-то Ефросинье.
— Может, завтра, а может, послезавтра поедет он через станцию. Так и написал: «Если хочется еще раз повидаться, ждите на вокзале, стану проезжать и вас найду».
Я скатился по лесенке с полатей. Вот это здорово — Андрюху повидать!
Ефросинья достала из сундука Игнатовы сапоги, шаль. Сан ее отпустит. Такое дело — да не отпустить!
— У нас ведь и гостинчики есть — шанежки и пирожки. Как будто знал кум Фаддей, когда зерно давал, — приговаривала Ефросинья. — Гостинцы передадим, с Андрюшей повидаемся.
— Куда вы ночью-то? — сказал я.
— Если утра ждать, он проедет. Теперичка надо, Пашенька, идти.
А как они пойдут? На улице темь и холод, даже нос высунуть боязно.
— Ничего-ничего, мы влеготу домчимся. Ты-то, Галинка, собралась ли?
— Да я мигом! — выкрикнула Галинка и побежала домой.
Ефросинья собрала котомочку гостинцев, начала надевать жакетку и вдруг обессиленно опустилась на лавку.
— Да как я пойду-то? Чернуха станет телиться. Вдруг чего неладно? Куды мы без коровы на зиму?
За окном темно, стучатся в стекла ветки рябины. Я поежился и, пересилив себя, сказал, что сам пойду вместо Ефросиньи. Андрюха мой друг. Он спросит, где Пашка, а ему ответят, что Пашка спит, Пашка испугался темноты. Нет, я должен был идти с Галинкой.
Дедушка не отговаривал меня: надо свидеться, Андрюша едет на фронт, мало ли. Он дал мне свой шарф, Ефросинья — Игнатовы сапоги. К Галинкиному приходу я был уже готов.
Над деревней висела первобытная тьма. Не знаешь, куда ступить. По хлюпанью грязи я догадывался, где идет Галинка, и шел следом.
— Только бы его раньше не провезли! — беспокоилась она. — Он ведь написал, что будет проезжать числа двадцать четвертого.
Сегодня 23-е, а через три часа будет 24-е. Значит, нам надо торопиться. И Галинка торопилась. Я еле поспевал за ней. А, собственно, почему она идет впереди? Я же парень, я должен ее вести. Но ведь я устал. Я сегодня так наработался, что еле добрался до полатей. Еще возьму да упаду от усталости. Но все равно, я должен идти впереди, иначе зачем я пошел? Я взял Галинку за руку. Она сама крепко сжала мою руку. Мне вдруг стало жарко и очень весело. Видано ли такое счастье! Я держу Галинку за руку, и мы идем с ней только вдвоем.
— Паша, — вдруг спросила она, — а у Андрюши была только та знакомая девчонка, о которой ты мне рассказал тогда?
Галинка, видимо, вспомнила тот прерванный Колькой разговор, когда Степан задержал на поле тетку Дарью. Как я завидовал Андрюхе! Галинка все время думает о нем.
— Да и той, считай, не было. Он ведь только раз проводил ее, и точка! — сказал я успокаивающе.
Галинка засмеялась, а мне стало грустно. Только он. За ним она куда угодно пойдет. Галинка обо всем откровенничала со мной, как с какой-нибудь подругой или сестрой. Тут уж ясно, что нет у меня никакой надежды на ее любовь, если я даже вырасту и стану большой, вроде Андрюхи.
Тут я опять вспомнил, что надо идти тридцать километров. Всю ночь надо месить грязь, чтобы попасть утром на станцию, а меня уже сейчас шатает, вот-вот свалюсь в овес и усну прямо на сырой земле.
— Хочешь, я тебе «Семеновну» спою? — спросила Галинка и, не дожидаясь согласия, запела.
Галинка пела, и вроде усталость у меня стала проходить. Нет, не от частушек, просто я подумал, что Галинка тоже работала целый день в поле, а поет, словно она и не устала.