— Пойдем быстрее. Вон маневровый, — сказала она и опять схватила меня за руку.
Какая-то она была другая, не только повзрослевшая, но и просветленная, что ли. И холод ей был нипочем, хотя на веретеях так хлестал ветер, что, казалось, пробирал до самых печенок. Меня бил озноб, я сгибался чуть не до земли, а теплее мне не было.
Я толком не помню, как мы добрались до Коробова, потому что вся дорога казалась мне полуявью и полусном. В каком-то ельнике Галинка сняла с себя теплый платок и хотела закутать в него меня, я отбивался, но все было напрасно. А когда полил холодный дождь, Галинка затащила меня в скирду и прижала к себе, пытаясь согреть. Но я уже не мог согреться даже в Липове, где мы попросились в избу.
Около Коробова я упал и не мог встать, потому что у меня закоченели и потеряли гибкость и руки и ноги. Галинка обняла меня и так довела до Ефросиньиной избы. Ефросинья сразу все поняла. Она выгребла из недавно топленной печи золу, постелила на под солому и велела мне лезть туда, закрыла заслонкой. Пропарившись в печи до шестого пота, я еле выбрался на волю.
На лежанке я провалился в беспамятство. Ночью чем-то поила меня Ефросинья, о чем-то расспрашивал дедушка, я отвечал, но не помню что. Меня так разожгло, что казалось, я сгорю заживо. Зато через день я уже был здоров. Всю простуду выжгла из меня сбитая дедушкой печь.
Андрюха написал потом, уже с передовой, что эта встреча была у него самой радостной в жизни. А гостинчики, переданные нами, напомнили родное Коробово, о котором он теперь вспоминает все время.
10
Уполномоченная из района товарищ Сокол не давала Сану передыху. Она щелкала застежкой полевой командирской сумки и требовала, чтобы наш председатель отправлял не шесть, а десять подвод с зерном.
— Дак ведь не успеем убрать, — теряясь перед этой уверенной, с непререкаемым голосом женщиной, пробовал разжалобить ее Сан. — Опосля бы везти, как выжнем.
— Фронт не ждет. Ты знаешь, какие на фронте дела? Все надо успеть, Александр Иванович. И выжать и вывезти.
Сан знал.
Товарищ Сокол, шурша дождевиком, напрямик шагала в следующий колхоз, деревню Баранники, которая виднелась за нашей поскотиной.
— Я ведь не супротив иду, — обиженно говорил Сан. — Ведь каждый погожий день для уборки выгадываешь. Уберем, не западет, дак увезти легче, — но отправлял на следующий день, как и требовала Сокол, десять подвод. Работала в тот день одна косилка. Ванюрина или моя.
Однажды в поле у всех на виду Галинка подошла к товарищу Сокол. Лицо у нее было решительное, серьезное. Начала:
— Не думайте, Анна Ивановна, что мы уже такие…
— Какие «такие»? — Сокол вся напряглась. Решительные брови недобро взлетели.
— Мы, Анна Ивановна, — сказала Галинка, — комсомольцы колхоза «Ясное утро», решили отправить для фронта целый обоз. Так вот, чтоб вы знали…
Сокол удивленно посмотрела на Галинку, будто впервые увидела ее.
— А ты понимаешь, что это такое — комсомольский обоз? Отборное должно быть зерно. Смотри, это дело нелегкое, ответственное, — сказала она предостерегающе.
— Зерно уберем, сами просушим, на всех лошадях выедем, — сказала Галинка. Она, конечно, все понимала.
Галинка с этого часа ни нам, ни себе не давала покоя: ни свет ни заря будила нас, поторапливала бойчее Сана.
— Ты что, Галь, подрядилась? — ворчал Ванюра.
— Вместе ведь сговорились обоз отправлять, — отвечала Галинка. — Ты что, забыл?
Ванюра ворчал, но шел вместе со всеми жать в поле, молотить на ток. Уже в темноте возили мы мешки с влажным после молотьбы зерном к овинам. Но много ли его в двух овинах высушишь?! Какими нужными, просто незаменимыми оказались тогда русские печи! Я не знаю, что бы делал в ту осень Сан и многие другие вятские председатели и бригадиры, как бы вышла из затруднительного положения Галинка, если б не печи.
Галинка всю деревню обежит не раз, попросит истопить печь, накажет хозяйкам или дряхлым старухам, которые в поле уже идти не могут, освободить для хлеба лежанки. Опять зерно сушить надо.
И вот мы развозим вечером по темным избам зерно. Хозяева подхватывают неуклюжие мешки, помогают их затащить по тесным лесенкам и запрокинуть на печь. Печи протоплены. Ласкают руки сухим теплом. Хлеб на просушку все принимают с радостью, хотя и знают, что наутро он будет увезен. Когда сушится зерно на лежанке, вся изба наполняется милым хлебным духом, чувствуется зажиток. Хлеб и печь неразделимы. Без печи не будет хлеба, а без хлеба теряет она одно из самых важных своих назначений. А может, и не думали так люди. Раз хлеб надо к сдаче готовить, значит, надо. Чего тут рассуждать?