Когда товарняк, слегка сбавив ход у разъезда, пошел мимо нас, Пашка вцепился в поручень и — раз-раз! — обезьяной забрался в уплывающий вагон. За ним прошел еще один, третий, десятый, но все не было низких подножек или скоб. А вон уже скоро и последний вагон. Не уехать! Я вцепился за первую попавшуюся железную лесенку, побежал, подтянулся и повис. Как, оказывается, тяжело подтягиваться с котомкой! Просто невыносимо, никак не доберешься коленкой до скобы. А руки слабеют. Вот-вот разожмутся пальцы. Вот-вот отпущусь. Отпущусь… и вниз, на мелькающие перед глазами шпалы, и тогда все. Я шаркаю ногами по стенке вагона. Хоть бы какой-нибудь болт, выступ. Но их нет. И мешок не сбросишь. Погубит меня котомка. Вот все-таки за что-то я зацепился ногой, совсем крохотное. Она все равно соскользнет. Пусть отдохнут руки. Теперь перебраться правушкой за следующую скобу. Еще. И вот уже есть опора для ноги.
Весь в холодном поту, с облегчением перевалился я за борт вагона и улегся на доски, которыми чуть ли не доверху был он загружен. Хорошо, что я в деревне стал сильным. А то из-за одного мгновения можно было пропасть. Не хватило бы сил, и я бы погиб, и мука пропала, и Галинкин туесок-бурачок с медом.
Я видел, как Пашка, спрыгнувший с товарняка около вокзала, махал мне с насыпи руками. А я ждал, когда остановится состав. Он же укатил к товарной станции. Была уже ночь.
Со всеми предосторожностями я выбрался из вагона, спустился на землю и, ныряя под вагонами, двинулся к переезду. Домой я добрался уже поздным-поздно.
Мама была на фабрике. Бабушка сказала, что я вырос, поправился и вообще стал как взрослый. Подперев щеку, она смотрела, как я уплетаю картошку. Потом приподняла мешок. Больше пуда.
— Там мука, масло, мед, — с гордостью сказал я. — Это я заработал. Я сам.
А когда утром пришла мама, я ей сказал так, как бы сказал папа:
— Ты, я вижу, вовсе тут у меня замухрышкой стала. Вот мука, мед, масло. Питайся как следует.
— Кормилец ты мой! — засмеялась мама. — Возьми-ко там в сундуке: я тебе шоколаднику припасла. На сахарную карточку дали.
— Выдумала, шоколаднику! — проворчал я.
Но мне страшно захотелось посмотреть, как выглядит эта шоколадинка. Я ведь давно не видал конфет.
12
В заключение надо, наверное, рассказать о том, что мастер Горшков выполнил обещание, которое дал Андрюхе: приняли меня на завод.
Теперь и я работал там, ходил в замасленной спецовке. Гордился этим. Встречая бывшего одноклассника, я начинал по пальцам перечислять, как мне хорошо. Рабочая карточка — раз, зарплата — два, профессия — три. А учиться — я в вечерней школе учусь. Эх, знал бы он, как трудно мне ни свет ни заря по гудку вставать с постели, как изо всех сил я стараюсь не клевать носом на последних уроках в вечерней школе! Ему что, учись только. Но ведь не скажешь, что тяжеловато мне приходится: сам я этого хотел.
И на заводе не все легко и гладко у меня шло. Помню один такой день. На улице хлестал холодный дождь со снегом. Пробираясь по расквашенной грязной улице к заводу, чтоб развеселить себя, старался думать о приятном. Вспоминал поездку в Коробово. Что это было за время! Там Ефросинья ставила передо мной и дедушкой по кринке молока. Молоко топленое, с желтыми точечками масла, с блестящей коричневой, словно хромовой пленкой. И густое-густое. Пей да радуйся.
— Васька, Вась! Да ты что будто контуженный? — услышал я.
Какая-то женщина, задыхаясь, спешила за мной.
— Васька, ты что, не узнал? — схватив меня за хлястик ватника, крикнула она. — Бегу-бегу, а ты…
— Какой Васька? — спросил я, останавливаясь. — Я Пашка.
И вдруг вспомнил эту женщину. Это же мастера Горшкова жена. Когда мастер Горшков работал по три или четыре смены и ему приходилось ночевать в цехе, жена приносила ему к проходной что-нибудь поесть. Значит, опять Горшков работал не одни сутки подряд. Железный он был, что ли?!
— На-ка, Пашенька, отнеси моему, а то, поди, совсем оголодал старый, — и протянула бидончик, спаянный из трех консервных банок.
— Что мне стоит! Передам, — сказал я, взял бидончик и двинулся к проходной.
И хоть хорошее сделал я для Горшкова, он буркнул мне что-то вроде «сиб» вместо «спасибо» и сердито тряхнул в кармане гаечными ключами. Горшков всегда носил в карманах ключи. Когда шел мимо, в такт шагам раздавался звон да бряк. Работали у него всё больше подростки, вроде меня, и поэтому приходилось таскать с собой гаечные ключи да отвертки. У того станка винт подзатянуть, у другого гайку ослабить.