— Зачем это тебе?
— Замечательно дешево. Купил на всякий случай. У нас ведь в Москве бечевок совсем нет. А о поросятах даже забыли, какой он и есть. А тут за 80 крон…
— Да зачем тебе сырой? Ты бы лучше жареного купил…
— Вот оригинал! Да ведь совсем даром!..»
Увидев помутневшие от жажды накопительства глаза соотечественника и обеспокоившись состоянием его рассудка, знакомый стал уговаривать Андрюшу остановиться и перестать покупать в немыслимых количествах уголь, прессу, автомобили, сосиски… Однако соотечественник Андрюша Перескокин не послушался.
Спустя некоторое время знакомый увидел Перескокина «едущим по одной из окраинных улиц Праги на возу с сеном (купил Андрюша сено очень дешево, совсем даром); в одной руке Андрюша держал жареного гуся (ошеломляющая дешевизна — сто крон!), в другой руке бутылку водки (а у нас в Совдепии за водку — расстрел!). Сидя на возу с сеном, Андрюша лихорадочно пожирал гуся, запивал — водкой прямо из горлышка, а в промежутках между жевательным и глотательным процессом на всю улицу горланил "Боже, царя храни!". Увидел меня, загадочно подмигнул — и его леденящий душу хохот огласил улицу.
— Видал-миндал?! Дорвался я теперь… Гуляй душа! В гостиницу с сеном не пускают, так я теперь тово… Крейсирую! Си-иль-ный, державный ца-арствуй на славу…
— Доктора! — крикнул чей-то озабоченный голос. — Готов паренек! Скапустился.
Сняли Андрюшу с сена… Повели…»
А далее следует не до конца расшифрованная современными исследователями фраза гениального Аверченко-сатирика, обращенная ко всей русской эмиграции того времени, в том числе и к самому себе: «И сидит он теперь в компании Наполеона Бонапарта, стеклянного человека и человека-петуха, хлопающего над самой Андрюшиной головой ладонями и оглушительно кукарекающего…»
Небезынтересной для иммиграционных служб государств представляется вывод, сделанный Аркадием Тимофеевичем в заключение истории о сошедшем с ума соотечественнике за границей: «…выдержи Андрюшу в проектированном мною подготовительном карантине — ничего бы этого и не было…
Нет того, чтобы позаботиться о приезжающих…»
За какую бы тему ни брался Аркадий Тимофеевич в период пребывания в Праге, из-под его пера выходили блистательные, наполненные глубоким философским смыслом, сюжеты, выводы и уроки из которых во многом полезны и для современников. Пожалуй, хрестоматийным для дипломатов, разведчиков и создателей разнообразных объединительных «миссий», «идей» и «платформ» мог бы стать рассказ Аверченко о том, как он однажды задался целью вывести из себя чеха.
«Нет на свете человека деликатнее и воспитаннее чеха… — писал Аверченко. — Он ласков. Он заботлив. Он внимателен. Невозмутим. Всегда прекрасное расположение духа. Исключительно любит нас, русских. Я никогда не видел, чтобы чех в обществе вышел из себя. А для меня нет ничего приятнее, как взваливать на свои плечи самую трудную задачу в мире. Поэтому я решил вывести чеха из себя…».
Первым выпадом в адрес чеха была голословная фраза: «Мне ваше правительство не нравится…» В ответ, — вместо расхожего «Сам дурак!», — чех неожиданно кротко начал оправдываться: «Видите ли, у нас правительство еще молодое. В будущем оно сделается старше, опытнее и, вероятно, не будет делать тех ошибок, которые вы имеете в виду…»
Интересно, что подразумевал сам Аверченко под «ошибками», которые совершало чешское правительство в те времена?..
Дальнейшие нарочитые провокационные «нападки» не возымели действия. Чех по-прежнему, очень деликатно, защищал и свою любимую старую Прагу, и старался доказать преимущества хорошей перины для человека в холодную погоду, с извинениями защищал «непросвещенность» пражских кельнеров, которые, в нарушение русских традиций, «норовят притащить водку к сладкому» во время обеда, а в оправдание нарушения порядков объяснял исторически сложившейся привычкой следовать правилам употребления чешского «национального напитка» — пива…
«Я кричал, жестикулировал, выдумывал самые тяжелые вещи — чехи были неизменно вежливы, кротки и безмятежны…» Их терпимости, казалось, не было предела…
Герой рассказа Аверченко — русский «нарочитый провокатор» — еще долго бился о «каменную стену» чешской деликатности, охрип даже, бедняга, пока наконец, «не найдя больше других недостатков, ворчливо сказал: