Очевидно, завидовали и злословили о Ляцком особенно те из эмигрантов, кому пришлось самому, без поддержки «сильных мира сего», пробиваться в жизни и отвоевывать себе «место под солнцем». А Ляцкого, по свидетельству Н. Е. Андреева, в Прагу пригласил президент Масарик. Андреев писал: «Злые языки опять же уверяли, что его пригласили и назначили ординарным профессором в Карловом университете по русской литературе отчасти потому, что со стороны Масарика это был жест благодарности за то, что в 90-е годы академик Пыпин, как и академик Кондаков, поддержал его кандидатуру в качестве доцента в Санкт-Петербургском университете. Так ли это, я не знаю…
Злословие против Ляцкого шло по двум линиям. Во-первых, его назначили в Карлов университет на очень хорошее место, в то время как другие, в том числе и очень крупные наши ученые, не получили назначения, оставаясь только научными работниками, не имея полного обеспечения. Во-вторых, когда он приехал в Прагу, ему предложили стать одним из директоров крупного государственного издательства "Пламя", которое просуществовало несколько лет, выпустив десятки томов самого различного содержания. Поговаривали, что Ляцкий на этом тоже обогащался, а такого общественное мнение не прощало. К нему было скорее сдержанно-вежливое недружелюбное отношение, а за глаза его всегда поносили. Такое неприятно было слышать и лично мне, так как Аяцкого я видел в совершенно ином свете».
В противовес недоброжелателям Евгения Александровича Н. Андреев в воспоминаниях привел множество примеров из своей личной жизни, раскрывающих в «значительном человеке» Ляцком качества удивительного добросердечия, сопереживания и взаимопомощи: «Он был первым профессором, который… очень меня поддержал и стал оказывать знаки большого внимания: время от времени давать работу, за которую платил. Например, делать для него корректуры, проверять рецензии, иногда он мне диктовал; все это носило спорадический характер, отнимало не так уж много времени, но оказывалось для меня очень полезным. Меня он очень поощрял, проявляя дружеское участие. Интересовался моей литературной деятельностью, всячески ее поддерживал… Он, как и Францев, назвал мое имя, когда Калитинский искал кандидата в стипендиаты, и несколько раз публично хвалил меня за выступления. Конечно, у него имелись свои недостатки, но в целом Евгений Александрович оказывал на меня очень положительное влияние. К нему всегда можно было прийти за советом или помощью… Ляцкий же всегда слушал, всегда принимал во внимание чужую точку зрения…»
Николай Андреев всегда сожалел, что «по чисто биографическим обстоятельствам» ему не пришлось «присутствовать ни на погребении академика Францева, ни профессора Ляцкого», чтобы отдать последний долг людям, оказавшим решающее влияние на его судьбу.
Колоритная личность маститого слависта, академика Владимира Андреевича Францева вызывала почтение и уважение как среди обитателей русской общины в Праге, так и далеко за пределами Чехословакии. Н. Е. Андреев говорил, что Владимир Андреевич «производил впечатление очень собранного и весьма активного академика, каким, по существу, и был. Францев великолепно знал чешский язык. Многие чехи (я это могу засвидетельствовать) даже удивлялись, что он говорит такой изысканной чешской прозой, на какой они уже не умеют говорить. Еще в 90-е годы он как студент-исследователь или, возможно, как доцент был прислан в Прагу и, будучи большим энтузиастом своей профессии и немного зная чешский язык, его усовершенствовал. Тем более что, как поговаривали, Францев был увлечен какой-то чешской девицей или молодой дамой, которая, впрочем, вышла замуж за другого, он же на всю жизнь так и остался холостяком, но чешский язык изучил великолепно…»