Правда, некоторые из этих аргументов прозвучали из уст самого Клинтона, и толпа аналитиков тут же бросилась искать исторические аналоги в подтверждение его слов. Однако, как сразу заметил Генри Киссинджер (La Stampa. 1999. 31 марта), трудно забыть то обстоятельство, что первая мировая война вспыхнула не из-за этнического конфликта, а из-за столкновения великих держав между собой. В Косово же не было никаких противостоящих держав — все были на одной стороне, с албанцами-косоварами. Все, за исключением России. Но и Россия была бы вынуждена занять четкую позицию только в случае углубления военного конфликта, но никак не в ходе переговоров. К тому же с ее нынешним политическим руководством, полностью подчиненным Америке, этого могло и не произойти.
Развязывание войны по решению НАТО было лучшим способом спровоцировать кризис в отношениях с Россией и в самой России. Поэтому аналогия с первой мировой войной не только не годится для оправдания военного вмешательства, но и полностью исключает его. И все старательные аналитики, пытавшиеся отыскать стратегические мотивы и эгоистический интерес Запада для оправдания неожиданного решения американцев нажать на курок. в конце концов опустили руки: дескать, единственной причиной воины стала гуманитарная катастрофа, сыграла свою роль американская мораль, солидарность с жертвами и стремление помочь им. Таким образом, мы все стали свидетелями совершенно беспрецедентного в мировой истории события —»гуманитарной войны» на пороге XXI века. Войны «альтруистов», как сказал кто-то. Войны «нравственной», как написали десятки лучших мыслителей, порожденных европейской культурой. Бывший губернатор Арканзаса почувствовал себя достаточно опытным богословом, чтобы читать мораль самому папе римскому. А Тони Блэр вспомнил о дьяволе, пришедшем на землю в облике Милошевича.
Все очень просто, но малоубедительно. Монтень сказал бы, что «меня заставляют ненавидеть правдоподобное, когда оно преподносится как правда». Витторио Мессори добавил бы, что «дьявол — обезьяна Бога: там, где зло выдается за добро, начинается дьявольщина» (30 giorni. 1999. № 4). Или же надо придерживаться «пяти заповедей» Эдварда В.Сэйда:
1. Если этнические чистки в Югославии — зло, то они таковы и в Турции, и в Палестине, и в Африке, и в любом другом месте.
2. Кризисы не заканчиваются с отъездом журналистов Си-Эн-Эн.
3. Если война жестока и дорога, то она такова независимо от того, летают ли американские летчики на высоте 5 тысяч метров или ниже.
4. Если дипломатия всегда предпочтительнее военных мер, то нужно всегда, любой ценой прибегать к дипломатии.
5. Если человеческая жизнь священна, то нельзя приносить ее в жертву, даже если жертва не живет в Европе и не имеет белой кожи (Le Monde Diplomatique. 1999. № 6).
А что, если поискать эти пресловутые стратегические интересы в другом месте? Почему все гуманитарные тревоги вспыхнули в марте 1999 года, а не в ноябре 1994, когда Борис Ельцин решил начать войну против непокорной Чечни? Почему можно защищать албанцев, но не чеченцев? А курды? Правда, многие считают, что курдская проблема осложняется тем, что Турция — член НАТО и с ней нужно обращаться осторожнее. И все же: не пора ли нам стать большими реалистами?
Ладно, предположим, что иногда можно отставить в сторону гуманитарные принципы, «абсолютно относительные». Но когда речь идет об албанцах и чеченцах, сходство становится просто поразительным: и в том, и в другом случае имело место «внутреннее дело» суверенного государства (именно благодаря этой формулировке Европа и США вышли из неудобного положения перед ельцинской Россией). И в том, и в другом случае необходимо было воспрепятствовать сепаратистским тенденциям. И в том, и в другом случае имелся очевидный этнический дисбаланс — большинство сторонников отделения принадлежало к иному этносу, нежели политическое руководство страны, и, следовательно. проблема не могла быть решена посредством референдума. На подобные вопросы дается один и тот же ответ: «В определенный момент необходимо положить этому конец». Такое объяснение ничего не объясняет, а, наоборот, увеличивает количество вопросов. В какой момент? Положить конец чему? Разве, согласно нашим священным принципам, права чеченцев и курдов имеют второстепенное значение? А права афганских женщин? И как можно приравнивать правителей западного мира к нетерпеливым, внезапно приходящим в ярость людям? Можно ли на полном серьезе считать европейских и американских руководителей настолько беспечными, чтобы при принятии решений такого масштаба поддаваться эмоциональным импровизациям? Можно ли забыть подозрительное поведение США и Англии во всей предыстории переговоров в Рамбуйе: вооружение OAK и ее использование Вашингтоном в политических целях? Остается только поиронизировать вместе с Норманом Мэйлером по поводу «высоконравственных чувств, которые при манипулировании ими на национальном и международном уровне вполне способны привести к катастрофе» (La Stampa. 1999. 25 мая).
Как ни крути, приличное логическое объяснение произошедшему найти невозможно. Значит, следует продолжить поиски на другом уровне, в ином контексте. В путаных заявлениях американского пажа Тони Блэра содержится зерно истины: война в Югославии в самом деле была «необходима», но не по тем причинам, которые громогласно объявлялись публике. Она была необходима для выживания Запада в его нынешнем виде и для управляющего им американского руководства. Пропасть между военной мощью, выдвинутой правителями мира, и незначительностью югославской мишени нельзя объяснить иначе, кроме как огромными размерами ставки в этой игре. Разрыв поразительный, невиданный, необъяснимый: с одной стороны — военная мощь самых сильных, богатых и развитых стран мира во главе с США, с другой — крохотный кусок земли и малочисленное население, возглавляемое Милошевичем. 11 миллионов сербов стали соринкой в глазу Европы: их страна — единственный островок, не подвергшийся «нормализации».