Бобби расхаживал среди гостей, ожидая, что Эйлин все-таки придет, и надеясь в глубине души, что этого не будет. Вокруг сновали совершенно неправдоподобные девчонки, одетые на смерть мужчинам в светящиеся электроплатья, прозрачные блузки и почти невидимые шорты, в распахнутые рубашечки, из-под которых в нужную секунду выскакивают титьки. И все они, парни и девчонки, расспрашивали его о жизни в Париже, хотели узнать, что он думает о вступлении Советского Союза в Объединенную Европу, и порвет ли Европа отношения с Соединенными Штатами в случае их вторжения в Мексику, и чем отличаются, если отличаются, женщины Европы от них, американок. Бобби оказался кочующим центром притяжения, и все эти разговоры и всеобщее внимание к нему доставляли ему безмерное наслаждение.
Дело было даже не в эгоистическом удовольствии. Бобби ощутил себя принадлежащим не только Малой Москве – всем «красным» в Беркли. Они тоже были своего рода американцами в изгнании, они мечтали об американском возрождении, уповая на давнее радикальное прошлое Беркли. Они мечтали об Америке, отказавшейся от латиноамериканских авантюр, разрушившей стены «Американского Бастиона», присоединившейся к Европе и снова являющей миру свет и свободу.
И вот они слушают его – Бобби Рида. Он в центре внимания этих фантастических и интеллигентных девушек, рассказывает байки о Европе, из которой, честно говоря, не знал, как вырваться. Ему оцепенело внимает красавица Сандра – огромные карие глаза, тонкий профиль, кофейного цвета кожа, черные локоны, ниспадающие на плечи. На ней цветная накидка, почти прозрачная, и ясно, что под накидкой ничего нет. Сандра слушала Бобби дольше остальных, молча пожирая его глазами.
В переполненной комнате Бобби устроился на старом диване, продолжая рассказывать историю о беспорядках у американского посольства:
– Я как раз был там, получал паспорт... Они забросали все стены дерьмом. Толпа штурмовала ограду, и охране пришлось применить излучатели...
– Защищая вонючий флаг и дерьмовых шовинистов! – выкрикнул кто-то.
– Защищая попавших в ловушку людей! – возразил Бобби.
– Лучше бы они выгнали все посольство – был бы хороший урок нашим наци!
Молчавшая до сих пор Сандра спросила нежным голосом, от которого у Бобби закололо в кончиках пальцев:
– А ты, ты сам – ненавидел французов? В смысле, когда это происходило?
Бобби, глядя в ее глаза, пытался догадаться, какого ответа она ждет.
– Нет, – сказал он. – Мне было страшно, и я был зол, но... Я хочу сказать: ведь эти люди были правы. Америка только что устроила Европе такую встряску, что причин ненавидеть нас у европейцев хватало.
– Это мудро, – промурлыкала Сандра, и Бобби показалось, что она подвинулась ближе к нему.
– Так почему ты защищаешь долбаных морских пехотинцев? – закричал кто-то.
Бобби пожал плечами, не отводя глаз от Сандры, и вдруг вспомнил, что говорил ему Вольфовиц.
– Морские пехотинцы играли дерьмовыми картами, – ответил он. – И сыграли так хорошо, как могли. Посольство осталось на месте, никто серьезно не пострадал. Можно было гордиться тем, что ты – американец.
– Гордиться тем, что ты американец? – насмешливо передразнил его парень в ковбойской шляпе. – Тем, что мы сделали с Европой? Собираемся сделать с Мексикой?
– Но мы-то все равно американцы, – вздохнул Бобби. – Если начнем ненавидеть Америку, не придем ли к тому, что возненавидим себя? Неужели мы отдадим страну шовинистам?
Наступило молчание. Сандра медленно поднялась и пересела к нему на диван.
– Ты не против?
– Ну что ты! – Бобби глядел на нее восторженно.
– Ты в самом деле европеец, да?
Бобби пожал плечами и положил руку на спинку дивана, поближе к Сандре.
– Всю жизнь пытаюсь ответить на этот вопрос. В Париже я чувствовал себя американцем, а вот в Нью-Йорке и Майами быть американцем мне хотелось меньше всего...
Сандра придвинулась еще ближе, и Бобби вдруг обнаружил, что вся компания исчезла, оставив их вдвоем.
– У тебя здесь комната, да? – Сандра уверенно предложила новую тему.
– Привет, Бобби! – раздался вдруг звонкий девичий голос.
Бобби вздрогнул – в гостиную впорхнула Эйлин Спэрроу.
– Э... Эйлин, – промямлил он. – Мы всего-навсего...
– Я вижу. Забавно! – обратилась она к Сандре без тени насмешки. – Ты получишь кой-какое удовольствие, я его немного подучила...
Бобби почувствовал, как становится пунцовым, а Эйлин и Сандра откровенно смеялись.
– Эйлин... ты... не возражаешь? – брякнул Бобби наконец.
Эйлин театрально обвела взглядом комнату и облизнула губы.
– Возражаю? Здесь, где столько парней? Бобби, это же Беркли! – И, послав им на прощанье воздушный поцелуй, она исчезла.
Четыре дня подряд Бобби собирался с духом, чтобы позвонить в Париж матери; для себя он решил: что бы она ни сказала, учиться он будет в Беркли. Сандра Кордей оказалась очень хороша – во всяком случае, на его неискушенный вкус, – но не это заставило Бобби принять решение. Сандра откровенно дала понять, что он для нее – приятное приключение, не более того. Она встречается на данном этапе своего развития с тремя мужчинами и не ищет любви на всю жизнь. «В конце концов, это Беркли!» – сказала она ему утром, и они посмеялись.
На его решение, как это ни странно, больше повлиял утренний звонок Эйлин. Они с Сандрой еще не вставали, когда Бобби позвали к телефону на кухню.
– Привет, Бобби! – звонко сказала Эйлин. – Хорошо провел время?
– Хм...
– Я – бесподобно! Нашла такого парня – обалдеть! Он меня затрахал до сотрясения мозга. Слушай, если по правде, ты глупо вел себя вчера. Я ведь не твоя мамочка или что-то в этом роде. И я совсем не хотела тебя обгадить, честно, по правде не хотела. Ладно?
– Ладно. – Бобби был тронут.
– То есть ты мне ничего не должен, я тебе ничего не должна. И пожалуйста – развлекайся и не будь букой. Мы все молоды, нам хочется, и это естественно, к тому же это...
– Знаю, знаю, это – Беркли! – подхватил Бобби.
– Ну, я почапала, Боб! Представляешь, этот чемпион Америки хочет еще!
– Развлекайся! – Он с удивлением понял, что говорит искренне.
– Будь спокоен, развлекусь! Пока!..
Бобби стоял на кухне, Карл и Сэнди разливали кофе, Сандра ждала его в постели, Эйлин занималась любовью с кем-то другим, оставаясь его другом. Его место здесь! Он хочет, чтобы все было именно так. Он поступит в университет. Будет изучать историю, постарается окончить аспирантуру, чтобы преподавать здесь же, как Нат Вольфовиц. И если повезет, останется здесь навсегда.
Так он и не решался позвонить в Париж. Откладывал, тянул, снова откладывал и снова тянул. Наконец, поздно ночью, проигравшись в очередной раз в покер, он подумал, что сейчас родителей наверняка можно застать за завтраком. Пошел на кухню и набрал парижский номер. «Может, уже ушли», – с надеждой подумал после третьего гудка, но...
– Алло? – прозвучал в трубке голос отца.
– Привет, па, это Бобби!
– Бобби, где ты, черт побери? Мы тут с ума сходим! Соня, это Бобби, возьми трубку в спальне!
– Па, я в Беркли, но...
– Роберт! – Это уже решительный голос Сони Ивановны.
– Привет, ма!
– Господи, где ты?
– Он в Беркли, Соня.
– Почему ты не звонишь? – возмущалась мать. – Ни одной открытки! Что там с изображением? У нас пустой экран.
– Мам, это Америка, здесь не все телефоны с видео...
– В любом приличном отеле должен быть!
– Я не в отеле, мам, я тут снимаю комнату. Люди прекрасные, и очень дешево. Если я пойду здесь в университет, это вам ничего не будет стоить, только плата за обучение, и все...
– Нет, Роберт!
– Мама, послушай! Я решил, я хочу учиться в Беркли!
– Только не на наши деньги! Ни одного ЭКЮ, ни одного рубля, ни одного доллара...
– Соня! – крикнул отец.
– Когда кончатся деньги, у него и дурь пройдет!