Сведения о происходящем вызвали в Кремле замешательство и паралич; население столицы становилось все более беспокойным, тем более что распространились слухи, будто очень скоро в город вступит новый государь. Тем не менее только в начале июня представители Лжедмитрия огласили манифест победителя. Он пообещал москвичам всеобщее прощение, так как их систематически вводили в заблуждение. Одновременно их призывали арестовать сторонников Годунова, чтобы те понесли наказание. Призыв был сигналом к грабежу домов верных Годунову бояр и частей Кремля. Молодой царь и его мать 1 июня 1605 г. были арестованы, а 10 июня удавлены, дочь Бориса Ксения выжила. Не нашлось никого, кто встал бы на защиту Годуновых, люди явно уже сориентировались в новой ситуации. Во время бурных событий снова прозвучал голос боярина Василия Шуйского, которого Федор Годунов отозвал с фронта вместе с другими воеводами, чтобы лучше контролировать их. Теперь он заявил, что в Угличе в 1591 г. был убит не сын Ивана Грозного, а ребенок некоего священника, а царский сын Дмитрий выжил. Если в свое время, возглавляя следственную комиссию, он высказывал противоположное, то это якобы было из страха перед местью Годунова. Признание Шуйского, очевидно, ни у кого не вызвало сомнений.
Когда 20 июня 1605 г. «чудом спасшийся» царь вступил в столицу, то внешний порядок был уже восстановлен. Оглядываясь назад, можно оценить продлившийся несколько недель период правления Федора Борисовича, как эпизод, поскольку правление как таковое различить трудно, тем не менее оно вскрывает принципиальную проблематику: царь Борис заботился о том, чтобы его дети получили образование, соответствующее их будущей роли; кроме того, он старался приобщать наследника трона к правлению, упоминая его имя в документах, но именно это и могло сказаться негативно. Значительная часть высокопоставленных сановников предчувствовала дальнейшие изменения не в свою пользу, а более широким слоям населения с трудом можно было объяснить смысл новшеств. Таким образом, нельзя было рассчитывать на то, что юный наследник трона будет пользоваться симпатией и сможет сотрудничать с сановниками, имевшими политический опыт. Но примечательна именно их измена: эти люди не только заботились о личном благополучии, они также демонстрировали отказ от тех представлений о политическом развитии страны, какие, как предполагают, имел царь Борис.
Бренные останки царицы-вдовы Марии и Федора Борисовича сначала похоронили в Новодевичьем монастыре. При Михаиле Федоровиче они нашли последнее пристанище в Троице-Сергиевом монастыре. Новые правители все-таки испытывали пиетет. Выжившая дочь царя Ксения оставалась в заточении. Считается доказанным, что Лжедмитрий принуждал ее стать его любовницей. Через несколько месяцев она была отправлена в монастырь и умерла в Суздале в 1622 г. под именем инокини Ольги. Примечательно, что судьба детей Годунова стала темой народной поэзии; певцы сожалели о ней, как о незаслуженной и трагичной. Вероятно, такому взгляду способствовал опыт лет, последовавших за 1605 годом.
Хельмут Нойбауэр
ЛЖЕДМИТРИЙ
1605–1606
Лжедмитрий, в действительности Юрий (в иночестве Григорий) Отрепьев, род. около 1580 г., царствовал с 20.6.1605 г., венчан на царство 21.7.1605 г., женат с 8.5.1606 г. на Марине Мнишек (примерно 1588–1614), убит 17.5.1606 г., пепел развеян по ветру. Отец — Богдан Отрепьев.
Историкам потребовалось немало времени, чтобы более или менее прояснить личность мнимого царского сына Дмитрия Ивановича — Лжедмитрия, тем более что он сам постарался приукрасить свою биографию противоречивыми сведениями. Современники прислушивались к сказочным историям, а их запись давала историографам пищу для размышлений, в том числе и умозрительных. Лишь в недавнее время, прежде всего благодаря исследованиям Р. Г. Скрынникова, удалось прояснить историю жизни самозванца до момента его появления в качестве мнимого наследника московского царского трона. В то время наиболее распространенная легенда гласила, что в 1591 г. в Угличе жертвой покушения, подготовленного Борисом Годуновым, пал не сын Ивана Грозного Дмитрий, а похожий на него мальчик, которого царица-вдова Мария Нагая (в иночестве Марфа) и ее доверенный человек тайно положили в постель Дмитрия. Дмитрий укрывался в безопасности в разных монастырях; лишь после множества тяжких странствований он смог открыть свое происхождение. В обстановке растущей неопределенности такой рассказ казался убедительным, даже понятым как воля божественного провидения. Хотя он не гарантировал осуществления притязаний, но подходил для того, чтобы пробудить симпатии и сделать правдоподобными мотивы поступков.
Достоверно известно, что человек, ставший впоследствии Лжедмитрием, был сыном мелкопоместного дворянина, сотника в стрелецком полку Богдана Отрепьева. Юрий (в иночестве Григорий) рано осиротел и вел бродячий образ жизни. Он останавливался чаще всего в монастырях и мог быть рукоположен в дьяконы. Он, видимо, производил особенно благоприятное впечатление на свое окружение, поскольку проявлял большое прилежание в учебе и неустанную жажду знаний. Вероятно, особую пользу ему принесло временное пребывание в Чудовом монастыре, находившемся в Кремле. Оно дало ему возможность изучить обращение в царской и патриаршей резиденции и познакомиться с политической обстановкой. Восприимчивость и способность понимать проблемы обеспечили ему покровительство, может быть, ему указали на будущие возможности, в любом случае он был осведомлен о недовольстве высокопоставленных лиц, равно как и о слухах о якобы спасенном «царевиче».
После остановок в арианской общине в Киевском пещерном монастыре (на территории польско-литовской Украины) и контактов с казачьими отрядами он инсценировал «открытие» своего происхождения в доме князя Адама Вишневецкого. Место было выбрано искусно: владения князя находились на московской границе, случались и мелкие конфликты. Если князь и покровительствовал «царевичу», то это могло служить его интересам; он рекомендовал самозванцу политических союзников, среди них сандомирского воеводу Юрия Мнишека. Вместе они добились для Лжедмитрия неофициальной аудиенции у Сигизмунда III в марте 1604 г. Ему уделил внимание и папский нунций в Кракове Клаудио Рангони; в поле зрения попала возможность церковной унии, которая, по-видимому, конкретизировалась, когда Лжедмитрий в обстановке строгой секретности перешел в католичество. В качестве духовных наставников ему были назначены два польских патера из ордена иезуитов.
Несмотря на секретность, события такого рода не остались тайной для главных лиц Речи Посполитой. Такие магнаты, как Ян Замойский, Лев Сапега и Стефан Жолкевский, предостерегали от политических авантюр. В защиту Лжедмитрия выступили Мнишек и его единомышленники. Они ожидали преимуществ в случае, если добьются успеха в Москве, так как их положение в своем сословии было спорным. На эти разногласия можно смотреть и более широко: каждый успех короля укреплял бы его власть, во-первых, с точки зрения положения в дворянской республике, во-вторых, он мог существенно улучшить исходное положение для возобновления борьбы за Ливонию (и шведскую корону). Для открытого союза Сигизмунда III с Лжедмитрием потребовалось бы согласие сейма, а поскольку на это рассчитывать не приходилось, то заинтересованным лицам рекомендовалось вести тайные переговоры. Они привели к соглашениям с неравноценными условиями: Сигизмунд III заверил, что не будет ничего предпринимать против подготовки похода на Москву, а также против шляхтичей, которые присоединятся к нему. В случае успеха ему должны оказать военную помощь против шведской Ливонии, кроме того, ему должны отойти территории вокруг Смоленска и Новгорода Северского. Наконец, было предусмотрено заключение «вечного» мира между обоими государствами, что было равнозначно гарантии новых границ. Также неравноправными были соглашения с папским нунцием: будущий царь должен был разрешить деятельность католических священников в своей стране и участвовать в крестовом походе против оттоман. Встречная услуга состояла в гарантии духовной поддержки со стороны папской курии; в Риме никогда не выпускали из внимания возможность церковной унии. При таком положении вещей оказывается, что король весьма скромно заплатил за ожидаемую выгоду, тогда как самозванец был готов заплатить высокую цену. Очевидно, принимался в расчет значительный риск, тем более что при выполнении условий Лжедмитрий ставил на карту доверие своих будущих подданных или вообще оставался в проигрыше. Если бы он действительно сдержал свои обещания, то тем самым пробудил бы сомнение в подлинности своего царского достоинства.