Поколения ученых едины в оценке долгого периода правления Николая I, как темной эпохи русской истории. Петр Великий мог окрылять фантазию даже дальних потомков или по меньшей мере волновать их умы в спорах о последствиях его правления. Екатерина II или Александр I также удостоились ученых споров, хотя бы по поводу противоречий в их действиях. Но, если они усердно старались придать своему самодержавному правлению хотя бы видимость просвещенности и политической законности, Николай I удовлетворялся тем, что осуществлял правление, как бог велел, и рассматривал его как нечто само собой разумеющееся. Этим можно объяснить, почему мнение об эпохе часто приравнивалось к мнению о самом правителе. Существует множество анекдотов и рассказов, которые демонстрируют нам человека и монарха, беспокоившегося по самым ничтожным поводам и, очевидно, не доверявшего никому, кроме себя самого. Фактически «николаевская эпоха» обнаруживает такую цельность, что каждое специальное исследование почти неизбежно становится зеркалом, отражающим это целое. Идет ли речь о пороках вновь созданной тайной полиции или о формулировании официальной националистической государственной идеологии, над всем неизбежно веет дух того, что русский историк Пресняков назвал «апогеем самодержавия». Восхищение некоторых современников внешним блеском и стабильностью империи не могло существенно изменить негативное мнение, которое начало складываться в Европе о России. Русофобия сменила прежние, нередко наивные идеальные представления о царе и народе, которые по воле истории последними вступили на мировую сцену и перед которыми явно открывалось светлое будущее, свободное от стесняющих рамок «узкой» Европы. В качестве главных свидетелей, выступивших против приобретшего дурную славу государства, привлекали знакомого с ситуацией за рубежом русского философа Петра Яковлевича Чаадаева, опубликовавшего в 1836 г. «Первое философическое письмо», и французского путешественника Адольфа де Кюстина, произведение которого «La Russie en 1839» («Россия в 1839 г.»), вышедшее в 1843 г. на французском и немецком языках, произвело сенсацию. Оба автора были едины в оценке прошлого России: отсутствие у России долгой истории обусловило то, что «воспитание человеческого рода», в котором значительно преуспели другие страны, было у нее еще впереди. То, что Лейбниц считал чрезвычайной милостью судьбы, рассматривая Россию как «чистый лист» (tabula rasa), открывавший все возможности для строительства идеального государства, теперь стало клеймом отсталости.
Чаадаев приобрел мало сторонников на своей родине. Император скорее вызвал в образованных кругах и придворном обществе одобрение, когда объявил неслыханно откровенную критику произведением безумца. Он велел взять автора под медицинский контроль, запретить журнал, в котором было опубликовано «Письмо», сослать издателя и уволить цензора без права на пенсию. Более явным, чем согласие с произведением Чаадаева некоторых русских публицистов западной ориентации, оказалось неприятие его со стороны тех, кто после этого еще настойчивее твердил о реконструкции блестящего, по их мнению, русского наследия. Еще более нетерпимым им казалось то, что основные идеи русского философа вскоре пробили себе дорогу в столицы Европы в произведении маркиза де Кюстина.
Вследствие обоснованного здесь исторического толкования закрепилось почти единодушное негативное мнение о России эпохи реставрации и ее правителе, усугублявшееся национальными предубеждениями. Мы читаем о неслыханно упорной «политике стагнации» (Теодор Шиманн), заведшей Россию во внутри- и внешнеполитический тупик. Перед нами возникает самодержец, который, кажется, позаимствовал свои представления о государстве и обязанностях правителя из параграфов военного устава, и чье пристрастие к прусской военной традиции дало повод анархисту Бакунину считать Николая чужаком в собственной стране, не понимавшим ни характер, ни нужды своего народа.
И в то же время нельзя забывать о том, что эпоха Николая I одновременно была золотым веком русской литературы, временем первого расцвета русского композиторского искусства, хотя бы в лице М. И. Глинки, становления русского театра, развития наук, основания русской школы права и эпохой географических разведывательных экспедиций на Кавказ, в Среднюю Азию и на Дальний Восток. Даже если итог его правления фактически можно считать зловещим предзнаменованием общественного и социального перелома в России, нет основания рассматривать его исключительно с точки зрения ее тяжелого конца или перспективы последующего времени реформ. Поскольку отчуждение, порожденное разочарованием реформами преемника и вылившееся в растущую радикализацию общества, уже обладало новым качеством. Мы также рекомендуем проявлять осторожность, проводя прямую линию от истоков «революционного движения», уходящих корнями в первую половину 19 в., к революции 20 в. Аналогичные параллели проводятся и в отношении созданной Николаем тайной полиции, которую в ряде случаев считают возродившейся во времена Сталина. Представляется более оправданным, точнее рассмотреть балансирование Николая между реакцией и относительным прогрессом, начало и конец которого обозначили два важных исторических события, каждое из которых по-своему характеризовало эпоху в целом.
Ничто в жизни Николая, которому было почти тридцать лет (он родился 25 июня 1796 г.), не было ориентировано на судьбоносное событие, которое в конце 1825 г. неожиданно привело его, третьего сына, на русский престол. Его родители, коронованный вскоре после рождения Николая великий князь Павел и вюрттембергская принцесса София Доротея, сами занимались воспитанием младших сыновей, тогда как воспитание наследника престола Александра и следующего по возрасту брата Константина взяла на себя их бабушка Екатерина П. Даже если не придавать слишком большого значения раннему опыту, нельзя не искать в детстве и юности Николая того, что наложило бы отпечаток на его дальнейшую судьбу. Он взял из проникнутой милитаризмом обстановки, окружавшей его отца, нечто большее, чем просто привычку еще с детских лет носить военную форму. Эго, как и богатый выбор военных игрушек, могло бы остаться только эпизодом, если бы не многолетний воспитатель граф М. И. Ламбсдорф, для которого умственные навыки значили намного меньше, чем военные. Оглядываясь назад, Николай писал, что воспитатель порождал в нем постоянное чувство страха и стремление избежать наказания. Если примечательной характерной чертой, которую он проявлял на занятиях у других учителей, преподававших ему греческий язык, латынь, немецкий, естественное право, историю права, английский, французский и математику, была педантичность, то это вряд ли могло предполагать склонность к утонченной духовности.
Военная игра фактически стала для подростка желанной компенсацией за тяготы ненавистной учебы. В армии он видел нечто большее, чем только часть общества. Он определял ее, как полностью соответствующую ему среду и как совершенный образец сосуществования людей. Все в этом благоустроенном мире команд и повиновения брало свое начало от обязанности «служить». Каждому было отведено свое место. Николай лелеял эту идеализированную бескровную картину в течение всего времени освободительных войн, пока идиллию не разрушило первое непосредственное фронтовое впечатление: во время русско-турецкой войны в 1828 г. он познал банальную жестокость восхищавшего его ремесла, что, правда, уже не могло поколебать его видение мира. Страсть к армии разделяла его жена Шарлотта, с которой его связывала глубокая симпатия с 1815 г. В 1817 г. она последовала за ним в Петербург и после перехода в православие стала его женой, Александрой Федоровной. Счастливые-отношения старшего офицера и прусской принцессы характеризовались тем, что они отдавали предпочтение личной жизни и боялись общества и политики. Во время посещений дворов европейских династий после рождения сына Александра они казались беззаботной семьей.
Трудно переоценить тот перелом, который внесли в жизнь неподготовленного к этому Николая и его семьи смерть Александра I и отказ от престола законного, но жившего в морганатическом браке, наследника Константина. Хотя Константин принял такое решение раньше, он сообщил о нем только Александру. За одну ночь Николай был брошен в чуждый ему мир политики. Кроме того, его восшествие на престол сопровождалось драматическими событиями. После того, как весть о смерти Александра с недельным опозданием дошла до Санкт-Петербурга, непонятная для общественности ситуация с престолонаследием привела к двухнедельному междуцарствию, которое отчасти интерпретировалось в народе как попытка устранения Константина от власти. В действительности тайный манифест Александра I 1823 г., объявлявший Николая наследником престола, о котором он, вероятно, знал, не мог разубедить его в том, что примогенитура является единственным порядком наследования. Согласно этому Николай мог быть коронован как император только после официального и публичного отречения Константина. По соображениям законности он игнорировал манифест 1823 г., соответствовавший петровской традиции, и после получения сообщения о смерти Александра I немедленно принес присягу старшему брату. Это стало причиной так называемой «борьбы великодуший». Николай твердо отражал упреки матери: «Мы все знаем, что мой брат Константин — наш повелитель, наш законный суверен. Мы выполнили свой долг, пусть будет, что будет!» Поскольку формально наследником Александра считался Константин, некоторые историки включают его в список императоров династии Романовых. Правда, Николай в своем манифесте по случаю восшествия на престол — задним числом датировал начало собственного правления днем смерти Александра. Но эти события показали, каким принципам собирается следовать новый император.