Как и в большинстве больших проектов, основное бремя строительства железных дорог легло на крепостных. Они составляли основную часть задействованной рабочей силы и в ужасных условиях вели престижную линию от Петербурга до Москвы порой по болотам и другим непроходимым местам. Клейнмихель, преемник Толя, стремясь предоставить императору возможность как можно раньше открыть линию, противился любым попыткам улучшить условия жизни и труда железнодорожных рабов. Тысячи людей умерли от болезней и лишений.
Укрепление Николаем личного стиля правления обусловило значительное расширение императорской канцелярии. Минуя вызывавшие подозрения государственные инстанции — комитет министров и отраслевые министерства, непосредственно подчиненные доверенные императора составляли отчеты и выполняли инструкции. Созданное в 1826 г. Второе отделение, а не министерство юстиции, под руководством реабилитированного Сперанского посвятило себя кодификации законов, начатой еще при Александре I. Впервые все законы со времени Уложения 1649 г. (см. главу «Алексей Михайлович») были собраны в хронологическом порядке и в 1830 г. опубликованы в 45-томном «Полном собрании законов Российской империи». Через три года Николай одобрил изданный на этой основе 15-томный систематический «Свод законов Российской империи». Тем самым была создана важная предпосылка правосознания, по крайней мере, в ведущих слоях общества. Без этого была бы немыслима юридическая реформа при Александре II, равно как и систематическая оценка существующих правовых отношений в структуре крепостного права. Однако Николай побоялся сделать следующий шаг. Отказываясь привязать монаршью волю к закону, он попытался воспрепятствовать зарождению независимого правопорядка. Это не в последнюю очередь выразилось в странном обычае держать в тайне некоторые законы и тем самым не допускать упорядоченного оформления правоотношений или сравнительно-правовых исторических исследований.
Еще до коронационных празднеств в августе 1826 г. Николай в указе от 3 июля стал крестным отцом учреждения, которое должно было как можно полнее информировать его «обо всех без исключения событиях» в государстве, но прежде всего о «подозрительных и вредных личностях», а также о деятельности иностранцев в пределах страны. Учредив Третье отделение собственной его императорского величества канцелярии, император создал насколько эффективный, настолько и противоречивый орган надзора, который заменил прежнее Особое отделение Министерства внутренних дел и компетенция которого была описана весьма неопределенно. Свойством характера Николая было выдавать повседневное вторжение его агентов в частную жизнь подданных и выведывание их мыслей за выражение его благосклонности. Такому пониманию чувствовал себя обязанным и шеф жандармского корпуса, ставшего теперь постоянным полицейским подразделением, граф Александр Бенкендорф, доверенный сановник императора и выходец из старинного прусского рода, который под конец военной службы осел в Эстляндии. С сожалением он отмечал в своем рапорте императору об общественном мнении в 1829 г., что жандармерия, которую ведущие лица в империи оценивали как «морального лекаря народа», могла бы еще более эффективно выполнять свои обязанности, если бы местные органы власти не вели себя так строптиво. Мнения же современников о способностях графа и генерала дают мало оснований для того, чтобы слишком прислушиваться к его самооценке. Это, однако, ничуть не изменило неумеренного восхищения, которое выражал ему Николай. Можно было считать его не очень умным и не очень достойным, для императора была важна только его преданность. Обоих связывал совместный опыт работы в комиссии по расследованию заговора декабристов, укрепившая их в намерении создать необычную систему надзора. Она должна была защитить подданных от государственного преследования именно тем, что «своевременно ограждала бы их от заблуждений». Николай и начальник его полиции были убеждены, что смогут донести императорскую волю во все уголки империи и предотвратить любое повторение движения декабристов.
Даже доброжелательные сторонники осторожных перемен считали себя теперь вытесненными на обочину или за пределы противоречивого «порядка». На эту, поначалу аморфную и почти не имевшую собственного голоса оппозицию государство резко отреагировало таким образом, что между императорской властью и обществом разверзлась пропасть. Самодержавие в значительной степени само создало себе противников.
В прошлые десятилетия небольшому, но растущему образованному слою удавалось разными способами прикоснуться к европейскому образованию — в университетах, в салонах и кружках, на основе увеличивавшегося количества книг и журналов или путем непосредственного знакомства с западными странами во время поездок, лечения на курортах, учебы в немецких университетах или временной эмиграции. Порой либеральная, порой реакционная политика в области образования — впрочем, правление Николая I не было в этом оригинальным — в конце концов не могла существенно изменить эту ситуацию. Так, количество гимназий увеличилось до семидесяти, а количество учащихся примерно до 18 000. Правда, указ от 1818 г. временно ограничил круг посещающих учебные заведения детьми дворян и чиновников, чтобы упорядочить доступ к университетам, а также воспрепятствовать распространению царившего там «порочного духа». Бенкендорф в своем годовом отчете за 1829 г. писал, что «общественное мнение» откровенно высказывалось против существования Министерства просвещения.
Новая атмосфера обусловила изменение устоявшихся клише. Если раньше «старая» Москва считалась по привычке отсталой, то теперь она со своим полным жизни университетом стала воплощением прогрессивного мышления, в то время как придворный «западный» Петербург закоснел в военных формах. В ходе польских беспорядков 1831 г. правительство ужесточило политику в области просвещения. Оно строго ограничило возможности учебы за границей и четырьмя годами позже лишило университеты гарантированных им прав автономии. В конце сороковых годов оно, наконец, спряталось за ограничением учебного плана в надежде, что допущение только тех дисциплин, которые служат государственной пользе, задушит в зародыше духовный посев предыдущих десятилетий. К последним отныне больше не относилась философия. В университетах, число студентов в которых сократилось, и в старших классах гимназий воцарилась военная муштра. Несмотря на эти вмешательства расширенные возможности для получения образования привлекали все большее число представителей низших, неблагородных сословий (так называемых разночинцев), которые все больше и больше задавали тон в литературных и философских кружках. В таких условиях возникла своеобразная русская интеллигенция, из которой во второй половине столетия вербовали участников различные движения, в том числе и революционные.
Оппозиция, с самого начала не отличавшаяся единством, впоследствии не преодолела элементарной схизмы, которая посеяла в ней раздор по вопросу о тождестве и будущем России. В философии, публицистике, литературной критике, художественной литературе или в ориентации на военный переворот, — постоянно можно было заметить два основных течения, которые со времен Николая I и в дальнейшем существовали в России: с одной стороны, западники, посвятившие себя начатому Петром I обновлению в смысле достижения европейского уровня развития, а с другой — славянофилы, верившие в то, что в русской старине можно найти более надежные пути, чем в западноевропейской современности. Разделительная линия теряет резкость контура при более близком рассмотрении жизни и творчества отдельных личностей, представлявших одно или другое направление. Общее нередко стояло рядом с непримиримыми противоречиями. Изначально убежденные западники, такие, как публицист Александр Иванович Герцен, один из тех «раскаявшихся дворян-помещиков», которые хотели полностью поставить свое богатство и образование на службу благу крестьян и оздоровлению страны, не желали даже в длившейся десятилетиями эмиграции жертвовать своим представлением об исконно русском аграрном, общинном социализме, тем более после того, как увидели победу неприкрытого материализма западных демократов в революции 1848 г.