Как вольнодумно ни развивались бы отдельные тайные кружки в тридцатые и сороковые годы и как восторженно ни принимались бы европейские философы и литераторы, никакая система мыслей не помогала преодолеть пропасть между современными требованиями элиты громадной страны и очевидной нищетой ее крестьянских масс. Не страдало ли правление Николая той же диспропорцией между теоретическим желанием и практической возможностью? В своей вере в то, что решительным вмешательством можно заставить забыть прежние слабости, император впал в не менее изматывающую иллюзию, чем его оппоненты, мерой которых также всегда было целое, а не обозримая часть. Как тот непоколебимо держался за идеальную картину империи, подвластной исключительно его воле, так сторонники самого известного кружка сороковых годов, по словам его основателя Михаила Васильевича Буташевича-Петрашевского, молодого служащего Министерства иностранных дел, доверяли «общим принципам» западноевропейской науки, чтобы применить их «к нашей действительности». То, что здесь было утопическим социализмом Шарля Фурье, дополненным размышлениями о социальной революции на основе крестьянских восстаний, в других кружках сконцентрировалось на философских спекуляциях, наследующих идеи Гердера, Шеллинга, Гегеля или Фихте. Если следовать свидетельству литературного критика Павла Васильевича Анненкова о «замечательном десятилетии» между 1838 и 1848 гг., то это поколение интеллигенции задало тон, в котором с того времени обсуждалась история России.
После революционных лет (1830–1831) различие между реальными, потенциальными или только воображаемыми опасностями было для Николая весьма условным, а после 1848 1849 гг. оно вообще ничего не значило для него. Так, члены кружка Петрашевского, «петрашевцы», после раскрытия их деятельности познали всю жестокость императорского правосудия. 21 обвиняемому из 123 привлеченных к ответственности был вынесен смертный приговор. Император не отказался от того, чтобы лично разработать все детали жуткого спектакля. 22 декабря 1849 г. преступников привели на казнь на Семеновскую площадь в Петербурге, завязали им глаза и только тогда, когда они ждали смертельных выстрелов, им объявили о помиловании и замене казни многолетним лишением свободы и ссылкой. Среди них находился и писатель Ф. М. Достоевский.
Вероятно, Николай не раз осознавал цинизм таких действий. В том, в чем он видел устрашающее воспитательное мероприятие для введенных в заблуждение, непослушных подданных, проявилась неспособность увидеть признаки перемен в России. Его грубое представление о вине и наказании повернуло первые осторожные шаги общественной гласности в сумерки революционных волнений и вызвало у части еще небольшого, но крайне активного образованного слоя отчуждение вместо лояльности.
Сама фаза «цензурного террора» в лучшем случае могла еще помешать этому прорыву, но не могла совсем остановить его. Скорее она способствовала возникновению тех имевших двоякий смысл произведений, которые принесли русской литературе в лице А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, Н. А. Некрасова, Н. В. Гоголя, Ф. М. Достоевского и И. С. Тургенева мировое признание. Сначала от закона о цензуре 1828 г. ждали послаблений. Пушкин, лично общавшийся с императором, даже приветствовал то, что царь будет впредь сам цензуровать произведения поэта. Он ждал от этого «неизмеримого преимущества» по сравнению с практикой мелких чиновников и редакторов. Правда, опыт показал, что ему следовало считаться с опасностями, проистекавшими из осознания верховным цензором себя как «любезного стража законов литературы» и «отца искусств и наук». Если следовать графу Бенкендорфу, то можно было бы без всякого ущерба полностью отказаться от русской литературы.
Перед 1848 г., а больше всего после него, действия правительства во внутренней политике приобрели гротескные черты. Чем умнее оно хотело править, тем больше доказывало свою уязвимость. Ум и власть постепенно входили в противоречие друг с другом. Это оказало губительное воздействие, так что впоследствии, при радикальном меньшинстве, это затронуло не только монархию, но и государство в целом. Но сначала поворот к ужесточенным репрессиям и связанный с этим отказ от дальнейших реформ в оставшиеся годы правления Николая I разрушили надежду на возможный консенсус между монархией и «обществом». Преемник, Александр II, должен был при своем воцарении заново заручиться одобрением общества.
Если бы император проявил несколько больше политического искусства и меньше бряцал оружием, то, очевидно, больше бы соответствовал реальному положению в России. Страх перед революцией сузил его восприятие, но таким образом, что без сомнения существовавшие, но сравнительно небольшие в европейском масштабе симптомы беспокойства приобретали в его представлении чрезмерный размах. Николай стал памятником уходящей эпохи, в которой была предпринята абсурдная попытка форсировать европеизацию Российской империи и одновременно огородить ее от Европы. Для того, что последовало дальше император выбрал себе советников, которые были «менее умны, чем услужливы». Из их отчетов ему лишь изредка удавалось почерпнуть неискаженную правду. В большинстве случаев они рисовали такую картину государства, которую сами хотели бы видеть. Николай, напротив, из-за этого попадал во все большую изоляцию от действительных политических и экономических событий, так что революция в Европе стала для него лишь навязчивой идеей.
Тем не менее сохранились и положительные результаты некоторых мероприятий, которые в ряде случаев проявились только при преемниках Николая. Несмотря на широко распространенную коррупцию и бюрократическую неповоротливость, в органы власти постепенно проникало сознание того, что большее соответствие делу требует более высокого уровня образования. Лицей в Царском Селе и основанная в 1835 г. Императорская школа правоведения должны были способствовать улучшению подготовки молодых кадров чиновников. Это вряд ли могло что-либо изменить в глубокой пропасти между успешной службой в центральной администрации и мало ценившейся деятельностью в провинции. По настоянию высшего дворянства, но, может быть, понимая, что бесконтрольное увеличение численности дворян за счет повышения по государственной службе в будущем вряд ли может принести пользу, Николай манифестом от 11 июня 1845 г. поставил заслон дальнейшим послаблениям при пожаловании чинов в бюрократии и вообще приему в чиновничество лиц неблагородного происхождения. Табель о рангах осталась действующим критерием близости чиновников к монарху, и министр народного просвещения С. С. Уваров два года спустя совершенно в этом духе подчеркнул в памятной записке, что она слыла со времен Петра I в России, как и у других славянских народов, выражением «драгоценного принципа равенства перед законом». Поэтому великий русский историк В. О. Ключевский вполне справедливо назвал время Николая I завершением и высшей точкой эпохи господства или усиленного развития бюрократии в истории России. Хотя люди недворянского происхождения все еще имели право вступить в ряды администрации, но на самом деле мир чиновников не открывался. Желаемая новая ревальвация принципа оценки труда посредством присвоения чинов уже стала относительной, поскольку чиновничество рекрутировало новых членов преимущественно из себя самого. На это замкнутое общество император мог быстрее всего переносить свои военные идеалы. Чин и униформа, знаки отличия и эполеты стали внешними признаками прогресса. Несмотря на некоторые признаки реформ в начале своего правления, Николай не подвергал серьезной проверке спорные предложения компетентных советников. Он упорно не обращал внимание на явные недостатки бюрократии, следуя тому принципу, что то, что продолжалось так долго, будет существовать и дальше. Барон М. А. Корф, член Государственного совета и приближенный императора, заметил в своем дневнике, что тот всегда подчеркивал, что нуждается не в умных, а в послушных людях. При общей «нехватке людей», то есть способных чиновников на всех уровнях, император таким отношением прерывал и без того уже тонкую связь с образованным обществом.