Тот, кто исследует принципы николаевского режима, наталкивается, прежде всего, на жесткий, и в такой же степени плакатный элемент — теорию «официальной народности». Простая формула «православие, самодержавие, народность» легко скрывает действительное значение. Она получила свой смысл в результате стремления дать многонациональному государству национальную русскую идеологию и на «современный» лад узаконить право чиновничества на ведущую роль в нем. В формулировании этой идеологии принимали участие не только ведущие государственные чиновники, заинтересованные в том, чтобы отсталая империя в какой-то степени восприняла от европейских национальных движений настроение подъема, не перенимая их демократического элемента. Не менее старательно университетские ученые, прежде всего историки, подбирали свидетельства славного прошлого, которое использовалось в качестве фона для столь же многообещающего будущего. В этом отношении были совершенно единодушны такие разные личности, как «придворный историк» Карамзин, основатель новой русской исторической науки С. М. Соловьев, или либеральные ученые, например, профессор Московского университета, историк М. П. Погодин. Сообразно этому, русский народ, сам представлявший собой сплав славянских, финских и северогерманских народностей, в ходе тысячелетнего развития доказал свое мужество, вызвавшее уважение у зарубежных народов, «воссоединил» утерянные части своего старого наследия и практически достиг своих «естественных границ». Не жажда завоеваний, а призывы о помощи соседних народов, родственных в этническом отношении или по вере, вызвали желание и дали повод к тому, чтобы законным образом обеспечить защиту от враждебно настроенных соседей. У развитых соседей заимствовалось только необходимое для заполнения культурного вакуума северных, восточных и южных частей империи. Но если государственное образование представлялось в значительной степени изолированным, то «национальное становление», интеграция и унификация несовместимых частей нуждались в значительном содействии. Только во второй половине столетия оказалось, что попытка перекрестить многонациональную империю в национальное государство без помощи неприкрытой политики русификации не удалась.
Идеология «официальной народности» полностью соответствовала взгляду императора на мир. С детских лет ее элементы составляли суть его воспитания и его опыта. Теперь он, как и его министр просвещения, связывал с ней надежду на то, что удастся дать привлекательный идеал тем образованным людям, которые позволили соблазнам западной идеологии ввести себя в заблуждение. Одновременно это было эффективным средством от возникновения в пределах границ империи национальных движений, которые давали о себе знать повсюду в Польше и на Украине, а также в прибалтийских провинциях, среди литовцев и белорусов.
Уже во время движения декабристов в находившемся под русским влиянием Королевстве Польском и остальных польских частях Российской империи сформировалось национальное и политическое сопротивление. Революционные новости из Парижа и слухи о возможном русском походе на Запад стали толчком к вооруженному восстанию. Хотя покушение на брата императора великого князя Константина, верховного главнокомандующего польскими войсками, не удалось, но повстанцы смогли повести. за собой не только население Варшавы, но и значительные части армии. После того, как польский сейм 25 [по н. с.] января 1831 г. лишил Николая польской короны, которую он без особого восторга принял всего около двух лет назад, новое правительство, возглавляемое князем Адамом Чарторыйским, встало на курс военной конфронтации. Однако Запад не оказал ожидавшейся вооруженной помощи. Более того, внутрипольские беспорядки, начиная с лета 1831 г., помогли численно превосходящим русским вооруженным силам в подавлении восстания. Конституция 1815 г. была отменена.
Польша окончательно лишилась прежней формальной самостоятельности.
Если правительство Николая I осуществляло после аннексии королевства, несколько позже поделенного на губернии, массированную политику русификации, то она была в значительной степени рассчитана на польский особый случай. В своем «Завещании» император в 1835 г. настрого приказывал наследнику:
«Никогда не давай свободы полякам. Продолжай начатое тяжелое дело обрусевания этой области и стремись к тому, чтобы закончить его и ни в коем случае не дай ослабеть принятым мерам».
Жесткие меры в отношении основанного в 1846 г. в Киеве украинского «Братства святых Кирилла и Мефодия», напротив, были скорее нацелены на восстановление статус-кво в империи и непосредственно не находились в русле агрессивной политики культурной и языковой русификации.
Уварова часто и в значительной мере справедливо обвиняли в обскурантизме и реакции. Поскольку его соображения об особом развитии России изучены явно недостаточно, то их оценивали только как измышления заблуждавшейся аристократической клики. Было бы удивительно, если бы высокообразованный человек его ранга удовольствовался пустой бутафорией. В действительности его соображения обнаруживают поразительные параллели с выводами независимых умов того времени. Поколение, выросшее и посещавшее университеты при Николае, не в последнюю очередь идентифицировало себя с его режимом. Сравнение императора с древнерусскими народными героями было им вовсе не чуждо, и казалось уже решенным, что его «святая личность» займет незыблемое место в русской истории. Университетский профессор С. П. Шевы-рев писал в 1841 г. в первом номере журнала «Москвитянин», что Россия, несмотря на контакты с Западом, сохранила три существенных элемента (он имел в виду Уваровскую формулу) «в их полной чистоте» и будет строить на них надежное будущее. В соответствии с этим ни одна другая страна не имела такого «гармоничного политического бытия», как Россия Николая I. Даже либерально-консервативный философ и правовед Б. Н. Чичерин сохранил в воспоминаниях о времени своей учебы в Москве в сороковые годы в меньшей степени то, что запрещалось, а в большей степени то, что при Николае могло способствовать духовному развитию, хотя в известных случаях только в личной сфере. По его мнению, Россия нуждалась в еще большей зрелости, чтобы уверенно и без ущерба для себя меряться с Западной Европой. Если Уваров и вместе с ним император сделали из этого вывод, что необходимо защищать страну от проникновения западной культуры с помощью цензуры и ужесточенного государственного контроля, то Чичерин в написанных после смерти Николая I трудах по истории права и о крестьянской деревенской общине оправдывал самодержавие. Он считал, что уровень развития России вынуждает даже либералов отдавать самодержавию предпочтение перед любой другой преждевременно введенной вольной формой государства. Даже Пушкин не сомневался в целесообразности государственной цензуры. Он одобрял стремление поборника более либеральной цензурной практики и предшественника Уварова в пока еще ведавшем цензурой Министерстве народного просвещения, князя Карла Ливена, принципиально указывать авторам правильный путь. Что было «правильно для Лондона», так выражал эту мысль поэт, то было бы «слишком рано для Москвы». Это в значительной степени соответствовало мнению Николая, что можно будет подумать о конституционных институтах только тогда, когда Россия сформируется как единое целое.
Если собрать все эти замечания, то по ту сторону заклинательного характера официальной идеологии обнаружится практически непоколебимое принципиальное согласие по поводу пользы господствующей формы государства. Однако в то время как Николай и его советники с ее помощью хотели ввести старое государство в новое время, минуя революцию, в обществе разгорелся спор о необходимости изменения самодержавия, которого последнее стремилось избежать путем усиливающейся самоизоляции. Между позициями Чаадаева и Шевырева нашлись бы точки соприкосновения, но только в том случае, если бы правящая династия принципиально не отказывалась от диалога с обществом. Правда, казалось, далеко еще то время, когда на точку зрения первой могло бы встать большинство. Но как явный сигнал можно было рассматривать слова маркиза де Кюстина, утверждавшего, что он приехал в Россию, чтобы найти «доводы против представительного правления», а вернулся «приверженцем конституций». Правительство даже не искало сторонников среди славянофилов, объявляло многих из них политически неблагонадежными, как и их ориентированных на Запад противников. Официальная интерпретация основ русской народной жизни не могла удовлетворить даже силы, положительно относившиеся к государству, хотя цензура должна была защищать ее от критики. Существенные отрицательные моменты в царской империи находили и те, кто хотел предотвратить недостатки западной цивилизации. Высказывание Погодина, согласно которому в России все по-иному, от климата, мышления, веры и убеждений и до биологии, не подходило для прочного становления национального самосознания. Поскольку сентиментальное прославление русской действительности оставляло после себя горький привкус, когда утверждалось, что «подозрение и страх» характеризовали жизнь на Западе, тогда как в России царило всеобщее «доверие».