Александру было 20 лет, когда умер его брат, и у него было 16 лет для того, чтобы подготовиться к своей будущей деятельности. Постепенное знакомство с проблемами государства и вообще с политикой, очевидно, предоставляло много возможностей для того, чтобы по крайней мере в определенной степени скорректировать однобокие представления, которые преподносили Александру Победоносцев, Катков, Мещерский и другие. Но этому противодействовало глубокое отчуждение между отцом и сыном, Александром II и Александром III. Его причиной не в последнюю очередь стала длившаяся больше полутора десятилетий связь Александра II с Екатериной Долгорукой, на которой он даже женился вскоре после смерти императрицы. Наследник престола занял сторону своей матери, которая также склонялась к консервативно-реакционным и панславистским взлядам. Мы уже никогда не узнаем, насколько сильно повлиял разрыв с отцом на отношение сына к его политике. То, что царь медленно постигал сложные связи и вряд ли был способен аргументированно доказать что-либо своим министрам, определенно не облегчало деятельность правительства. Для облегчения понимания приходилось специально составлять для царя краткое изложение меморандумов Государственного совета, который каждый раз представлял их в двух вариантах: большинства и меньшинства. После чтения он уничтожал документы. Вероятно, Александр первоначально был сдержанным, что было вызвано его неуверенностью, но с течением времени он стал все больше презирать всех и каждого — даже своих ближайших сотрудников — и в разговорах с другими отпускал на их счет уничижительные замечания. Став царем, Александр все больше склонялся к тому, чтобы видеть в себе единственного морального, беспристрастного и не заботящегося о своей личной выгоде человека в русской политике. Он также часто не считался со своими министрами, советниками и особенно Государственным советом.
Александр III вступил на престол в трудное время. Его отец стал жертвой террористов из «Народной воли». Никто не знал, насколько сильны были революционеры и могут ли они повторить такое покушение. У нового царя не было политической программы, а его министры и советники не ладили между собой. Он быстро понял лишь то, чего он не хотел. Поддерживаемый Победоносцевым, он отверг план своего отца, касавшийся участия представителей общественности в обсуждениях законов в Государственном совете. Его манифест быстро дал понять общественности, что Александр III собирался в любом случае сохранить неограниченное самодержавие. Либеральным министрам, которых царь ненавидел, пришлось вскоре уйти в отставку: первыми ушли министр внутренних дел Лорис-Меликов и Константин Николаевич, дядя императора, за ними военный министр Милютин и министр финансов Абаза, министр иностранных дел Горчаков, Шувалов и др. Но такие кадровые мероприятия ни в коей мере не проясняли новый курс. В этой фазе Александр, по-видимому, опирался на панславистские и славянофильские тенденции, которые представлял в первую очередь его новый министр внутренних дел Н. Р. Игнатьев. С ним Александр разделял глубокую антипатию к бюрократии и ее роли в жизни русского государства. Следуя своему министру внутренних дел, он рассматривал представителей бюрократии как истинных зачинщиков революционного движения. Эта невротическая позиция отражала тот факт, что даже формально абсолютный монарх зависел от работы бюрократии и что осуществление намеченных мероприятий под влиянием бюрократии могло принять такой оборот, который противоречил намерениям царя. Игнатьев обещал решить эту проблему путем созыва Земского собора, собрания более чем 2000 представителей различных сословий государства. Таким образом должен был быть восстановлен — излюбленное представление славянофилов — мифическо-мистический союз между царем и простым народом и нейтрализовано пагубное влияние бюрократии. Игнатьев встретил в Победоносцеве злейшего противника, который мог убедить царя в том, что и эта мера была первым шагом к внушающей страх и ненависть конституции. Царь отклонил проект и уволил его инициатора. Новым министром внутренних дел стал Дмитрий Толстой, бывший министром народного просвещения в шестидесятые и семидесятые годы.
В первые недели режим был также обеспокоен несколькими волнами еврейских погромов, начавшихся 12 апреля 1881 г. с массовых беспорядков в Елизаветграде. Первой реакцией Санкт-Петербурга были замешательство и разделяемое царем убеждение в том, что погромы — дело рук революционеров, восставших против всех имущих классов. Вопреки широко распространенному в историографии мнению, эти погромы ни в коем случае не были результатом действий скрытых революционных сил. Александр был крайне предубежден против евреев и говорил, что несчастья евреев — это наказание божье за то, что они распяли Христа. В ответ на сообщение об одном из погромов он писал, что в глубине души всегда радуется, когда бьют евреев. Однако часто пропускают важное дополнение: «Но из государственных интересов это не должно происходить». Хуже было то, что Александр отказывался открыто объявить, что евреи тоже находятся под защитой государства. Полиция и армия сталкивались с большими трудностями при пресечении происходивших все чаще актов насилия. Только в 1884 г. после жестокого подавления погрома в Балте антиеврейские выступления на десятилетие прекратились. По настоянию Игнатьева, несмотря на сопротивление большинства членов совета министров, Александр 3 мая 1882 г. отреагировал на еврейские погромы так называемыми «Временными майскими правилами», снова запрещавшими евреям селиться в сельской местности. Эта мера якобы должна была защитить евреев от погромов. В действительности причина была в другом: евреев считали ферментом социальных преобразований, и поэтому их следовало держать как можно дальше от считавшегося верным царю консервативного крестьянства.
Новый министр внутренних дел Толстой так же, как и царь, не имел политической программы, которая четко отличалась бы от дискредитировавшей себя реформаторской деятельности их предшественников. Самой неотложной задачей было, естественно, обуздание революционного движения. При этом новому режиму помогло то, что, с одной стороны, общественное мнение, шокированное убийством царя, резче отмежевалось от революционных идей, а с другой — террористическое движение само исчерпало себя. Хотя революционное движение получило значительное пополнение в основном из кругов радикальной молодежи, но благодаря работе полиции, улучшенной путем реорганизации в центре и провинции, удалось существенно сократить численность членов революционных групп. Последняя заслуживающая упоминания попытка революционеров привлечь к себе внимание покушением на царя окончилась плачевно. На процессе по этому делу был приговорен к смерти и старший брат Владимира Ильича Ульянова (Ленина). После этого провала внутри революционного движения была дана окончательная критическая оценка террористическим действиям и началась дискуссия о новых методах борьбы. Либералы теперь сконцентрировались на так называемых «малых делах», то есть пытались в качестве представителей земства или городского самоуправления — статистиков, агрономов, врачей, учителей и пр. — заботиться об образовании и прогрессе во всех областях, о решении мелких вопросов социальной и политической жизни, надеясь, что в конце концов это приведет к большим переменам. Именно земства играли при этом быстро возрастающую роль. Десятки тысяч представителей интеллигенции нашли здесь для себя поле деятельности.
При Александре Ill сформировалась небольшая группа людей, которые оказывали большое влияние на политику. К ним относились Константин Победоносцев, прежний наставник царя, Дмитрий Толстой, раньше министр народного просвещения, а теперь министр иностранных дел, Михаил Катков, издатель «Московских ведомостей», и В. II. Мещерский, чья газета могла существовать только при личной поддержке царя. Однако проблема состояла в том, что эти люди не могли выносить друг друга и за глаза называли друг друга «свиньями» или «негодяями». Кроме того, у них не было программы. Цензор Е. М. Феоктистов характеризовал трех из них так: «Катков обычно ужасно возбуждался и терял над собой контроль, причем аргументировал тем, что недостаточно просто отказываться от опасных экспериментов и контролировать тех, кто хотел изменить всю политическую структуру России; скорее нужно как-нибудь проявить энергию; не будет никакой пользы от сидения сложив руки. Граф Толстой никогда не знал, с чего начинать определенное дело или чем его продолжать; он был бы рад иметь дело с чем-нибудь, пока это было правильным, но о том, чем должно быть это правильное «что-нибудь», он имеет совершенно неясные представления; что касается Победоносцева, то он оставался верным самому себе и, как правило, только глубоко вздыхал, жаловался и воздевал свои руки к небу (его любимый жест)». И хотя каждый из них, несомненно, имел большое влияние, никто из них не был в состоянии действительно осуществить какую-то программу. Победоносцев не был человеком серьезных планов, он больше интересовался дворцовыми интригами, назначениями, прессой и цензурой. Он не был ни для кого надежным союзником. Катков вовсе не был уверен в поддержке со стороны царя, поскольку он слишком часто нарушал границы, поставленные ему абсолютной монархией, и пытался при этом водить рукой царя. И все же он, несомненно, имел большое влияние на Александра III в области внешней политики. При этом ему определенно помогало выдающееся положение в процессе формирования общественного мнения. Хотя Толстой через несколько лет и нашел программу в идеях другого человека, но должен был смириться с тем, что Государственный совет часто выхолащивал его предложения. Мещерский уже не мог оказывать большого влияния, поскольку петербургское общество сторонилось его (в частности, из-за его гомосексуальных наклонностей). Единственным, кто доверял ему, был сам царь. К первым планам Александра III относилась попытка повернуть вспять реформы своего отца и, прежде всего, отменить разделение властей и несменяемость судей как нарушение принципа абсолютной монархии. Он нашел поддержку, прежде всего, у Каткова, который во время личных встреч с царем неоднократно требовал радикального отказа от принципов реформы 1864 г., и у Победоносцева. Правда, царь столкнулся с затяжным сопротивлением своих бюрократов и, прежде всего, министра юстиции. Тут не помогло даже то, что один за другим вынуждены были уйти в отставку Набоков и Манасеин. Государственный совет также отказывался от решительного вмешательства в существующую систему. В конце концов идея правового государства и позиция юристов закрепились в противовес воле царя. Он принимал установившиеся формы законодательства и не отваживался ревизовать их. Было принято только несколько новых распоряжений о смещении судей, совершивших преступления и пр., но принцип несменяемости судей и разделения властей устоял. Эта возможность сдерживающего сопротивления и смягчения слишком реакционных проектов законов еще раз показывает, как постепенно в конце правления Александра III разворачивалась программа консервативных контрреформ. Бюрократия была представлена в основном людьми, которые получили образование и сформировали свои политические представления во времена Александра II. Даже если они и были консерваторами, то отстаивали отмеченное законностью управление и в условиях самодержавия. Даже «константановцы», группа реформаторов, в которой почти все в той или иной форме были связаны с братом убитого царя, выжили в недрах бюрократии и при случае пытались скоординировать свои действия. Александр III под давлением бюрократии и Государственного совета часто был вынужден принимать кадровые решения, которые были неприятны ему из-за либеральных склонностей назначаемых. Хотя в общем и целом он скорее редко в лоб выступал против ненавистного Государственного совета, но охотнее всего он бы его упразднил. Он пытался обойти совет или поддерживал мнение меньшинства, хотя оно часто не очень устраивало и его самого.