В этой ситуации насколько тактичному, настолько и упорному русскому министру иностранных дел Гирсу удалось, несмотря на ограничения со стороны царя, добиться заключения в 1887 г. русско-германского договора перестраховки взамен «Союза трех императоров», к обновлению которого Александр, находясь под влиянием Каткова и Победоносцева и следуя своим собственным склонностям, не был готов. Это еще раз помешало окончательному разрыву с Германией; Александр пока не отваживался на него, вероятно, из уважения к старому кайзеру Вильгельму, но, может быть, и из-за сознания того, что Россия еще недостаточно сильна для того, чтобы предпринять такую смену курса. С другой стороны, Александр III больше не мог позволить цензурному ведомству открыто порицать Каткова, который упоминал державшийся в тайне «Союз трех императоров» в своей газете и требовал поворота в русской внешней политике. И в личном разговоре больше не доходило до настоящего выговора. Будучи еще неспособным к смене курса, Александр тем не менее не мог больше сопротивляться давлению Каткова и его союзников из числа бюрократии — если он вообще этого хотел. Тем не менее Россия не ринулась, сломя голову, в союз с Францией. Царь слишком не доверял французским республиканцам, стабильности их правительств и способностям Франции в военной области. Правда, русское Министерство финансов начало искать во Франции новые источники кредитов, чтобы конвертировать существующие займы и сделать новые для экономического развития страны, что в значительной мере удалось. Бисмарк еще больше подкрепил эту переориентацию экономическими уколами в адрес России, которые должны были принудить ее к возобновлению договора перестраховки. В 1890 г. этого не произошло, поскольку в первую очередь немецкая сторона имела другие планы. Но и Россия была в сущности рада тому, что не надо больше существовать с этим неугодным договором, который правительство так никогда и не отважилось опубликовать.
Хотя круги правой ориентации во Франции с откровенно внешнеполитическими намерениями содействовали таким контактам, но именно русский министр финансов не стремился к принципиальной смене курса, что выразилось еще в русско-германском торговом договоре 1894 г. В конце концов Франция не могла заменить Германию как важнейшего торгового партнера России. Франко-русская военная конвенция 1892 г., вступившая в силу в 1893 г., была заключена главным образом по политическим, а не экономическим мотивам. Эта конвенция установила, что в случае нападения Германии на одного из партнеров другой партнер должен прийти ему на помощь, используя всю свою военную мощь. Таким образом, был завязан узел первой мировой войны, войны, которую Россия, что было совершенно понятно разумным людям, в то время вынести не могла. Непонимание этого, наряду с некоторыми другими моментами, вероятно, является наиболее тяжелой исторической виной Александра III. Его неподготовленный к правлению, еще относительно юный сын после смерти Александра 20.10.1894 г. вряд ли имел возможность изменить состав союза. Однако можно предположить, что он, как и его отец, никогда до конца не понимал последствий этого.
Хайнц-Дитрих Леве
НИКОЛАЙ II
1894–1917
Николай II, род.6.5.1868 г., император с 21.10.1894 г., коронован 14.5.1896 г., убит 16/17.7.1918 г. в Екатеринбурге. Отец — Александр III (26.2.1845 — 20.10.1894), мать — Мария Федоровна (Мария София Фредерика Дагмар Датская) (26.11. [по н. с.] 1847 — 13.10.1928). Женился 14.11.1894 г. на Алисе Виктории Хелене Луизе Беатрис Гессен-Дармштадтской (в России Александра Федоровна) (6.6. [по н. с.] 1872—16/17.7.1918). Дети: Ольга (род. 3.11.1895 г.), Татьяна (род. 29.5.1897 г.), Мария (род. 24.6.1899 г.), Анастасия (род. 5.6.1901 г.), Алексей (род. 30.7.1904 г.) — все погибли 16/17.7.1918 г.
Николай II — самая трагическая фигура среди европейских монархов новейшего времени. Ему, как ни одному другому, пришлось испытать трудности, выпавшие на долю монархии во второй половине 19 и в начале 20 в. Социальные, экономические, внутри- и внешнеполитические проблемы его времени были чем-то таким, о чем Николай никогда не имел адекватного представления. Безусловно, особые условия в Российской империи стали бы неразрешимой проблемой и для более умного, образованного и подготовленного монарха.
По практически единодушному мнению современников Николай II был умным человеком. Но его воспитание и жизнь семьи, в которой он вырос, были наименее подходящими для формирования будущего монарха. Не то чтобы его воспитание и образование грешили недостатками. В возрасте 16 лет он владел четырьмя языками и мог осмысленно читать Достоевского или историков Карамзина и Соловьева. Самым значительным из его наставников был Чарльз Хит, учитель-англичанин, который прежде преподавал в Александровском лицее в Санкт-Петербурге. Сначала он был не в восторге от императорских детей, которых считал недисциплинированными и чье поведение за столом сравнивал с поведением деревенских мальчишек. У Чарльза Хита был девиз: «Аристократами рождаются, но джентльменами становятся», и главным образом под его руководством Николай развил в себе способность сохранять спокойствие и самоконтроль, которые были типичны скорее для английского лорда прежних времен, чем для представителя высшего класса России предреволюционного периода. Такую манеру держаться, которая впоследствии вызывала как восхищение, так и критику (являясь, якобы, выражением отрешенности в экстремальных ситуациях), император выработал в себе с большим трудом, так как был вспыльчив от природы.
Когда наследнику престола было 17 лет, началось его обучение искусству управления, и он впервые более близко познакомился с некоторыми ведущими политиками, военными и учеными. Наиболее значительными из них были министр финансов Николай Бунге и обер-прокурор Священного синода Константин Победоносцев, профессор гражданского права, который обучал еще Александра III и оказал на него весьма значительное влияние. Таким образом, Николай вовсе не был недостаточно образован, по крайней мере в теоретической области. Вопрос в том, в каком объеме он действительно усвоил прежде всего лекции министра финансов. Еще в 1916 г. он писал своей жене: «Я никогда не был бизнесменом и просто ничего не понимаю в этих вопросах о предложении и снабжении». Проблематичным было влияние Победоносцева, чей крайне сухой юридический взгляд на многие проблемы определенно не производил впечатления на Николая. Их связывала — у Победоносцева в сущности напускная вера в силу православной церкви и ее политическую роль в Российской империи. Губительное влияние Победоносцева заключалось не только в его типично консервативном неверии в способность закона изменить мораль и политические взгляды, и не только в его глубоко пессимистичном взгляде на природу человека. Оно состояло не в том, что Победоносцев за время своей долгой карьеры и в своих научных трудах никогда не разработал ни одного позитивного проекта, а всегда только развивал концепции других, а в том, что он рассматривал политику в духе платонизма и неоплатонизма: она была для него не результатом сложного переплетения интересов или выражением государственного разума, а вопросом правды или лжи. Так, он называл идею независимости судей и судов присяжных, которую реализовал в России Александр И, великой ложью 19 в. Такого рода морализация политики была широко распространена при дворе и в правых консервативных кругах. Она соответствовала ощущениям Николая и впоследствии усилила его роковую склонность к тому, чтобы воспринимать политику как вопрос повиновения и, следовательно, рассматривать политическое инакомыслие как греховное заблуждение. Такой взгляд, усиливаемый религиозностью мистического толка, иллюстрирует ответ Николая, когда за несколько дней до его отречения от престола английский посол в тактичной форме заговорил о его растущей непопулярности: «Вы считаете, что я должен вернуть себе доверие моего народа, а не думаете ли Вы, что скорее мой народ должен вернуть себе мое доверие?».