Вячеслав. Так! толкуют о Шеллинге! поздравляю вас, господа, учитесь снова, Шеллинг вовсе переменил свою систему...
Фауст (к Ростиславу). Не правду ли я говорил, что язык человеческий есть предатель его мысли и что мы друг друга не понимаем? Так Шеллинг вовсе изменил свои мысли, не правда ли? и вы верите этому?
Виктор. Во всех журналах, даже в ваших философских...
Фауст. Знаю! знаю! - есть люди, для которых всякая неудача есть истинное наслаждение; они радуются опечатке в роскошном издании; фальшивой ноте у отличного музыканта; грамматической ошибке у искусного писателя; когда неудачи нет, они, по доброте сердца, ее предполагают, - все-таки слаще. Успокойтесь, господа, великий мыслитель нашего века не переменил своей теории. Вас обманывают слова: слова похожи на морскую зрительную трубу, которая колеблется в руках у стоящего на палубе; в этой трубе есть для глаза некоторое ограниченное поле, но на этом поле предметы меняются беспрестанно, смотря по положению глаза; он видит много предметов, но ни одного явственно; к сожалению, слова наши еще хуже этого оптического инструмента - не на что и опереть их! мысли скользят под фокусом слова! мыслитель сказал одно - для слушателя выходит нечто другое; мыслитель избирает лучшее слово для той же мысли, силится приковать слово к значению мысли нитями других слов - а вы, господа, думаете, что он переменил и самую мысль! оптический обман! оптический обман!
Вячеслав. Это очень утешительно для самолюбия господ философов, но еще следует доказать...
Фауст. Я даю слово доказать это убеждение, как скоро явятся в свет новые лекции Шеллинга. {5}
Виктор. Ну, а что же знаменитая рукопись? какую еще сказку расскажут нам твои эксцентрические путешественники?
Фауст. Рукопись кончена.
Вячеслав. Как кончена? - Стало быть, это был пуф! эти господа брались, кажется, прояснить все тайны мира духовного и вещественного, а дело ограничилось только какими-то идеальными биографиями каких-то чудаков, которые бы спокойно могли пробыть в полной неизвестности без всякого изъяна для человеческой истории.
Фауст. Мне кажется, что мои друзья видели неразрывную, живую связь между всеми этими лицами - идеальными или нет, не в том дело.
Виктор. Признаюсь в моей непроницательности: я этой связи не заметил.
Фауст. Мне она кажется довольно явною; но если вы сомневаетесь в ней, я прочту вам еще несколько листков, которых я не хотел было читать, ибо они не что иное, как жертва систематическому характеру века, которому мало мысли безграничной, неопределенной, - а непременно надобно что-нибудь такое, чтоб можно было ощупать. Так слушайте ж! вот вам систематическое оглавление всей рукописи и даже эпилог к ней.
Фауст читал:
Судилище. Подсудимый! понял ли ты себя? нашел ли ты себя? что сделал ты с своею жизнию?
Пиранези. Я обошел вселенную; я начал с востока, возвратился с запада. Везде я искал самого себя! Я искал себя в пучинах океана, в кристаллах гор первородных, в сиянии солнца - все охватил в мои могучие объятия - и, пораженный собственною моею силою, я забыл о людях и не поделился с ними моею жизнию!
Судилище. Подсудимый! твоя жизнь принадлежала людям, а не тебе!
Экономист. Я отдал душу мою людям; моя жизнь развилась пышным, роскошным цветом - я отдал его людям: люди оборвали, растерзали его - и он исчез прежде, нежели я надышался его упоительным запахом. В горячей любви к ним, я сошел в мрачный кладезь науки, я исчерпал его до изнеможения сил, думая утолить жажду человечества; но предо мною был сосуд данаид! {6} я не наполнил его, - лишь забыл о себе.
Судилище. Подсудимый! жизнь твоя принадлежала тебе, а не людям.
Город без имени. Я много занимался моею жизнию; я расчел ее по математической формуле и, заметив, что всякое высокое чувство, всякая поэзия, всякий энтузиазм, всякая вера не входит в мое уравнение, я принял их за нуль и, чтобы жить спокойно и удобно, увидел необходимость без них обойтись; но отринутое мною чувство сожгло меня самого, и я поздно увидел, что в моем уравнении забыта важная буква...
Судилище. Подсудимый! твоя жизнь принадлежала не тебе, но чувству.
Бетховен. Душа моя жила в громогласных созвучиях чувства; в нем думал я собрать все силы природы и воссоздать душу человека... я изнемог недоговоренным чувством.
Судилище. Подсудимый! жизнь твоя принадлежала тебе, а не чувству.
Импровизатор. Я страстно любил жизнь мою - я хотел и науку, и искусство, и поэзию, и любовь закласть на жертвеннике моей жизни; я лицемерно преклонял колени пред их алтарями - и пламя его опалило меня.
Судилище. Подсудимый! жизнь твоя принадлежала искусству, а не тебе!
Себастиян Бах. Нет! Я не лицемерил моему искусству! В нем я хотел сосредоточить всю жизнь мою, ему я принес в жертву все дарования, данные мне провидением, отдал все семейные радости, все, что веселит последнего простолюдина...
Судилище. Подсудимый! жизнь твоя принадлежала тебе, а не искусству.
Сегелиель. Что это за забавное судилище? Помилуйте, да на что ж это похоже; оно на каждом шагу себе противоречит: то живи для себя, то для искусства, то для себя, то для науки, то для себя, то для людей. Ему просто хочется обманывать нас! - Что ни говори, как ни называй вещи, какое на себя ни надевай платье - все я остается я и все делается для этого я. Не верьте, господа, этому судилищу, оно само не знает, чего от нас требует.
Судилище. Подсудимый! ты укрываешься от меня. Я вижу твои символы - но тебя, тебя я не вижу. Где ты? кто ты? отвечай мне.
Голос в неизмеримой бездне. Для меня нет полного выражения!
ЭПИЛОГ
Ростислав. То есть, эти господа разными окольными дорогами дошли опять до того, с чего начали, то есть до рокового вопроса о значении жизни...
Вячеслав. Нет, они, кажется, по предчувствию, что ли, хотели доказать любимую фаустову мысль о том, что мы не можем выражать своих мыслей и что, говоря, мы друг друга не понимаем...
Фауст. Твои слова могут служить одним из доказательств моей, как ты говоришь, любимой мысли. Я часто обращаюсь к ней, - но, видно, не довольно ясно выражаюсь, несмотря на все мои усилия: и немудрено - я должен для доказательства, что орудие не годится, употреблять то же самое орудие. Это все равно, как бы поверять неверный аршин тем же самым аршином, или голодному питаться своим голодом. Нет, я не говорю, чтоб слова наши вовсе не годились для выражения мысли, - но утверждаю, что тожество между мыслию и словом простирается лишь до некоторой степени; определить эту степень действительно невозможно посредством слов - ее должно ощутить в себе.
Вячеслав. Так пробуди же во мне это ощущение.
Фауст. Не могу - если оно само в тебе не пробуждается; можно человека навести на это ощущение, указывая на разные психологические, физиологические и физические явления; но произвести это ощущение в другом без собственного его внутреннего процесса - нет возможности; точно так же, как можно человека навести на идею красоты, совершенства, гармонии; но дать ощупать эту идею невозможно, ибо полного выражения этой идеи не найдешь в природе, - она лишь в голове Рафаэля, Моцарта и других людей в этом роде.
Виктор. Если так, то и никакие твои физические явления не могут служить для выражения мысли, а ты когда-то сказал, что в природе буквы постоянные, стереотипные. Уж воля твоя, для меня всего яснее слово или цифра, нежели все эти сравнения и метафоры, которыми ты и твоя рукопись так щедро нас наделяешь.
Фауст. Ты напрасно хочешь обвинить меня в противоречии; действительно, буквы природы постояннее букв человеческих, и вот тому доказательство: в природе дерево всегда ясно и вполне выговаривает свое слово - дерево, под какими бы именами оно ни существовало в языке человеческом; между тем, к уничижению нашей гордости, - нет слова, нами произносимого, которое бы не имело тысячи различных смыслов и не подавало повода к спорам. Дерево было деревом для всякого от начала веков; но вспомни хоть одно слово, выражающее нравственное понятие, которого бы смысл не изменялся почти с каждым годом. Слово "изящество" то ли значило для людей прошлого века, что для людей нынешнего? добродетель язычника - была бы преступлением в наше время; вспомни злоупотребление слов: равенство, свобода, нравственность. Этого мало; несколько саженей земли - и смысл слов переменяется: баранта, вендетта, {1} все роды кровавой мести - в некоторых странах значат: долг, мужество, честь.
Виктор. Я согласен, что эта неопределенность выражений существует в метафизике, но кто в этом виноват? отчего этой неопределенности не существует в точных науках? здесь каждое слово определено, потому что предмет его определен, осязаем.