В нескольких номерах одной из парижских газет (кажется, «Карофур») были напечатаны отрывки только что вышедшей по-французски книги Виктора Кравченко «Я выбрал свободу».
В апреле 1944 года сотрудник советской закупочной комиссии в Вашингтоне инженер Виктор Андреевич Кравченко тайком уехал в Нью-Йорк и опубликовал в газете «Нью-Йорк Таймс» заявление, в котором разоблачал «основы политики, проводимой сегодня советским правительством и его вождями». Он писал о том, что «русский народ подвергается невероятному угнетению и жестокостям, а НКВД с помощью тысяч своих шпионов все время усиливает свое господство над ним…», он писал, что «военные цели СССР не совместимы с целями союзников».
Пока война не окончилась, Кравченко в своих разоблачениях дальше не пошел.
В 1946 году Виктор Кравченко опубликовал книгу «Я выбрал свободу». Книга произвела фурор. Год спустя она была переведена во Франции.
Среди отрывков, которые мне тогда удалось прочитать, был такой.
В самые тяжелые месяцы первого года войны работавший тогда в Совнаркоме Кравченко инспектировал подмосковную мебельную фабрику, выпускавшую в то время катушки для проводов полевых телефонов. Катушки эти надо было делать из металла, но металла не было, делали из дерева.
Фабрика выполнила план на тридцать процентов, в полупустых цехах копошились женщины, подростки, старики. «Нет квалифицированных рабочих», — жаловался директор.
В двух цехах кипела, однако, работа.
Освобожденные от службы в армии первоклассные мастера стахановскими темпами мастерили диваны, трюмо, буфеты и двуспальные кровати из красного дерева.
Возмущенный Кравченко набросился на директора, грозя ему трибуналом. Директор объяснил: он ни при чем. Распоряжением председателя Моссовета Пронина лучшие силы фабрики брошены на срочное изготовление мебели для него, для дачи секретаря ЦК Щербакова, для квартир и дач крупных военных.
Этот эпизод запомнился особо потому, полагаю, что незадолго перед тем я слышал рассказ знакомого инженера, сотрудника института, которым руководила жена могущественного тогда Маленкова. По его приказанию в разгар боев с фронта сняли саперную часть и бросили на строительство нового здания для института мадам Маленковой.
Но в книге Кравченко эпизод с мебелью — всего лишь мелочь, живописная деталь. Главное — это описание зверств коллективизации, массовых репрессий, преступной бесхозяйственности, пренебрежения к людям, атмосферы произвола, доносительства, предательства. Все то, что мог увидеть и запомнить» в доску свой» парень из рабочей семьи, ставший инженером, директором завода, достигший высоких должностей.
Человек привилегированный, разумеется, член партии, Кравченко имел возможность наблюдать не только чужие мытарства (самого его судьба миловала), но также и кулисы власти, жизнь номенклатуры. Кравченко рассказывал о зверствах, разоблачал ложь и обман.
На Западе кое-кто делал тогда оптимистические политические выводы из решения советских властей ввести в армии погоны, разрешить колокольный звон и поощрить православие. Кравченко писал:
«Иностранцы, пытающиеся понять сталинскую политику или советскую ментальность путем изучения советской печати или официальных заявлений Кремля, приходят лишь к нагромождению нелепостей. Даже один из тысячи не понял большевистского принципа «двух правд» — одной правды для масс и вообще для всего мира, и другой правды для преданных партийцев, для посвященных, для узкого круга. Подчас бывает, что даже провозглашая какую-нибудь пропагандную установку, членам партии могут спустить инструкцию не обращать на нее внимания или думать обратное».
Только в США было продано три миллиона экземпляров книги Кравченко. Она была переведена на двадцать два языка. Скандал принял всемирный масштаб. Правда о Советском Союзе проникала повсюду.
Против Кравченко двинулась мощная машина советской пропаганды. Впереди наступающих колонн шагали французские коммунисты. Самые многочисленные, самые преданные Москве.
Среди ведущих французских пропагандистов-коммунистов многие отлично знали, что Кравченко написал правду. Но ложь о Советском Союзе давно стала их профессией. Эту ложь они, разумеется, объясняли высокими нравственными и политическими соображениями, обостренным чувством ответственности перед историей. Помню, как именно в те годы заведующий международным отделом газеты» Се Суар», мой старый приятель Жорж Сория, проживший в дружбе с СССР то, что называется, «сложную жизнь», сказал мне однажды, когда вдали от нескромных ушей на ночном Арбате мы обсуждали положение» в этом ебаном мире»: «Стань вся правда о Советском Союзе внезапно известна за границей, назавтра во Франции не будет организованного рабочего движения», Он напрасно беспокоился, мой добрый Жорж. Правду об СССР знают сегодня все, кому не лень, а организованное рабочее движение во Франции процветает, и в правительстве заседают министры-коммунисты.