Надеюсь, что в этих словах больше горечи обманутой любви, нежели истинного отвращения. Но чего же от нас ждали?
Что люди, так долго молчавшие, заговорят сразу ровно, умеренно, учтиво и сдержанно?
Что люди, основными качествами которых были упорство и непримиримость (которые и позволяли им выдержать), вдруг станут уступчивы и терпимы?
Что из страны, где всякая мысль — инакомыслие, а всякое инакомыслие — уже мысль, сразу приедут мыслители?
И разве вы не знаете, что любить ближнего своего легко только издали?
В Москве, когда собирали нас в путь, это знали отлично!
— В ваших рядах, — говорят рационально мыслящие люди, — царит разброд. Вы не способны договориться между собой. О, если бы вам удалось объединиться!
После каждой очередной эмигрантской дискуссии, когда еще раз уточнили, кто с кем на одном поле не сядет и почему, и что единой партии, единого центра, единой концепции и единого руководства не будет, приходится слышать: происки КГБ! Москва как огня боится объединения эмиграции и никогда его не допустит.
Так уж повелось думать, что только рука Москвы не дает нам объединиться на одной среднеполитической платформе монархо-марксизма и православного иудаизма, чтобы сообща, вдохновясь принципами социалистического плюрализма и авторитарной демократии, разрабатывать альтернативные варианты политико-общественных структур постсоветского общества.
Главным аргументом в пользу единства является мысль, что Москва его страшится. Да что может быть выгодней для Москвы, чем собрать нас всех в кучу и контролировать из одного центра!
Не для того ли, чтобы дезинформировать и дезориентировать Запад, укрепить позиции СССР во внешнем мире, влиять на него?
Пустое, скажут мне, наш выезд кругом невыгоден Советам!
Один из возможных доводов против моей концепции сразу вынесу за скобку, ибо он не подлежит ни опровержению, ни обсуждению: «лишая страну светлых еврейских голов, они снижают ее интеллектуальный потенциал».
Есть концепция «выпускания пара». Нас выпустили, мол, потому, что внутри страны мы создали опасное давление. От одного неглупого человека приходилось слышать, что, даже отпуская пачками деятелей, скажем, подпольной тбилисской или харьковской легкой промышленности и сферы бытового обслуживания, налетчиков из Ленинграда и притонодержателей Одессы, цвет Молдаванки и Подола, советские власти избавились от потенциальной оппозиции. Но не хватило бы у советской власти на такую оппозицию милиции и ОБХСС?
Один проживающий в Израиле диссидент сказал мне, что, не вдаваясь в анализ проблемы, знает точно, что лично его власти выпустили из страха перед крупными неприятностями. Постоянно убегая от КГБ, он ставил высшие чины этого учреждения в глупое положение, что грозило этим чинам увольнением с работы ввиду неполного соответствия занимаемой должности.
«Ваша догадка о новом «Тресте» остроумна, логична и внешне убедительна, — сказал мне один сравнительно недавний эмигрант. — Но она построена на песке. Дело в том, что времена «трестов» прошли. В конце 20-х и начале 30-х годов во главе иностранного и контрразведывательного отделов ГПУ стояли культурнейшие люди, вчерашние политэмигранты, отлично знавшие Запад. Они могли и придумать хитрый план, и провести его в жизнь. Таких людей больше нет. По всем ступеням иерархической лестницы сидят тупые карьеристы, чье воображение не идет дальше мелких интриг личного порядка, люди без культуры и образования, с чрезвычайно низким интеллектуальным уровнем. Вы этих людей просто не знаете. Я их знаю».
Мне было неловко спорить с этим человеком чрезвычайно высокого культурного и интеллектуального уровня, блестяще образованного, знающего Запад, как свои пять пальцев, выдающегося специалиста по международным вопросам.
Он, конечно, знал ту среду, о которой говорил, ибо до 1976 года сам к ней принадлежал, давая советы на самом высоком уровне номенклатуры. Переселяясь на Запад окончательно, мой собеседник, очевидно, удостоверился в том, что с его отъездом в СССР не осталось больше ни одного толкового и знающего человека.
Но есть и серьезные аргументы.
Как можем мы служить оружием дезинформации, когда вся наша масса — носительница обширной, хотя и распыленной информации? Мы все где-то работали, что-то знаем, много видели и слышали. Умелый опрос приезжающих может дать богатый урожай сведений о такой закрытой стране, как СССР.