Слабости алмазной аферы иные: сравнительно ограниченный рынок и бдительность концерна де Бэерс, с которым у СССР подписано соглашение, запрещающее Москве непосредственно вывозить свои алмазы на мировой рынок.
Зато наркотики открывают безграничный простор. Никто ни в чем и никогда Москву не уличит. Даже если соберут все доказательства — не посмеют!
Советская Средняя Азия и соседний с ней Афганистан (а там, совсем рядом, Пакистан) обеспечивают бесперебойное поступление опиума, гашиша, героина. Очищать, перерабатывать все это можно, не хоронясь в подвалах загородных вилл, а на государственных фармацевтических заводах Советского Союза и ГДР. Доставка до самого Западного Берлина — не проблема! А там пошло-поехало.
Рынок сбыта не сокращается, не насыщается, а растет. Более того, регулируется. Стоит исподволь организовать даровую раздачу гашиша и героина в дискотеках, возле школ и университетов — вот и будущая клиентура.
И собирай беспошлинно, бесследно неподотчетную валюту, которая будет использована тут же, на Западе, никогда не побывав в Госбанке на территории СССР, ни на одном из официальных советских счетов на Западе.
Разумеется, мировой рынок наркотиков обширен, и на нем действуют разные, подчас грубые люди. Они не уступят свои позиции без боя. И для боя у них есть соответствующий народ.
Поэтому и появились в некоммунистическом мире плечистые мальчики из Ленинграда, Одессы, Кишинева, Риги и Черновцов, умеющие действовать и огнестрельным, и холодным оружием, и кулаками.
Мне возразят: дорвавшиеся, наконец, до просторов свободного мира, эти рыцари вольного предпринимательства, стонавшие под игом социализма, тотчас пошлют своих вчерашних хозяев из ОБХСС куда подальше и вольются в местный преступный мир!
А с какой стати они станут это делать? Сохраняя верность своим нынешним хозяевам, они обеспечивают себе бесперебойное поступление высококачественного товара (к западным источникам наркотиков их никто не подпустит) и всякую косвенную помощь. А при любом неосторожном шаге: в лучшем случае выдача местной полиции и долгие годы тюрьмы, а в худшем… Лучше не думать!
Отсюда вывод: ничтожная в абсолютных цифрах, но значительная в процентном отношении, уголовная часть третьей эмигрантской волны имеет, возможно, весьма серьезное назначение.
Подводя итоги — 2
Уже потом, на чужбине — в уличной толчее, в русском ресторане, среди диссидентских собраний и на эмигрантских посиделках — перед ним не раз возникали лица, отмеченные каиновой печатью. Их нетрудно было узнать по вызывающей агрессивности в затравленных глазах, по претензиям на исключительную демократичность, по неизменной готовности перед угрозой разоблачения прикрыться "сенью закона", с пеной у рта требуя неопровержимых улик и юридических доказательств, как будто бывшему заключенному нужно гадать, кто его сосед, если тому разрешается дополнительный паек или вольное хождение за зону…
— Полно, Кирилл, не они убили Осю, — отмахнулась Надежда Яковлевна Мандельштам, когда, прочитав рукопись ее первой книги, я посоветовал не так тепло писать о двух знаменитых актерах, известных мне как осведомителях. В годы войны мой тогдашний шеф, полковник государственной безопасности Маклярский, посылал меня к ним со служебными поручениями.
В книге она ничего не изменила, спор наш продолжался. Я доказывал Надежде Яковлевне, что отравившее страну поголовное доносительство нельзя игнорировать, как нельзя говорить, что массовые репрессии не отражают эпоху и не искалечили психику народа. Напоминал ее же слова в адрес тех кретинов, что утверждали: даже говоря о лагерях, нельзя, мол, забывать, что в те же годы ставил гениальные фильмы Эйзенштейн, летал Чкалов, танцевала Уланова, писал Алексей Толстой, строилось метро! Надежда Яковлевна справедливо говорила, что грош цена этим «достижениям», когда рядом происходило такое. Как же можно не говорить об атмосфере предательства, твердил я, которую советская власть культивировала с момента своего зарождения? Ведь все прогнило: дружба — не дружба, любовь — не любовь, искренность стала формой обмана. И не в том дело, чтобы объявить стукачами, каковыми они и были, двух очень известных советских артистов, к тому времени уже покойных, а о том, чтобы начать серьезно размышлять над явлением не менее, на мой взгляд, нравственно калечащим, чем массовые репрессии. Не для сведения счетов, а для понимания случившегося.